С "попавшими в случай" семидесятниками,
и в Никодимовском ОВЦС,
и в Питиримовском Издательском отделе,
происходила одна и та же коллизия:
и там и здесь требовались навыки
"второй древней профессии",
посему кто быстро не овладевал правилами игры
в церковный бисер,
тот "рыдаючи горько",
навсегда изгонялся оттудова вон.
Собственно ничем другим отличным от того,
что тогда повсюдушно творилось в СССР,
"младая кровь", вливаемая в ветхие церковные меха,
особенным не занималась.
Вся страна была одним громадным Симулякром,
в какой практически все вполне успешливо
занимались имитациями "зияющих высот" и "дырок от бублика".
Советский народ, будучи "против", единогласно голосовал "за".
В ЦК КПСС прозревали вот скорую зарю грядущаго коммунизма.
Газеты труляляйничали о победе развитого социализма.
В КГБ "надували мыльные пузыри",
невинные шалости студиозов
раздувая до "антисоветских заговоров и организаций",
и сажая по политическим статьям
фактически ни в чём не повинных мальчишек.
В советской экономике, при пустых прилавках,
хозяйничала Ея Высочество Приписка.
В армии в зелёный цвет красили пожелтевшую траву.
Ну и в пленённой советской Церкви,
как на одном из фронтов советкого агитпропа,
соответственно земную церковную явь,
гламурили до ея совпадениия с небесным идеалом,
публично отрекаясь при этом и от новомучеников,
и от собственной трагической истории,
и от "очернительства" церковных диссидентов:
"А как иначе Вы хотите, чтоб нас за такую "правду",
как в Албании, вообще бы вырезали
до самого последнего попа?"...

Юношей, обдумывающих житие свое в 70-х,
и уже в семинарских стенах,
бурса поражала своим глухо провинциальным
и совершенно "дубовым" образованием:
зубрёж, долбёж и - на лекциях "трёх усыпителей" -
беспробудное ковыряние в носу,
на девять десятых при том заполонённых
"дуже хитрыми людынами" с Захидной Украины.
В Одесской, как известно, работали,
в Загорской - молились,
и только в Ленинградской - чему - нибудь да как - нибудь "училися".
В последней из учебного расписания
добрая треть, а то и половины лекций
проходила без преподавателя:
никодимовского изводу
господа - аэромонаси отсутствовали на них
по причине очередной экуменической
и архиважной "командировки" за бугор.
В самом воздухе Ленинградских духовных школ
навевало ароматом "вечной западной весны":
то было стойкое амбре Chanel-и No.5,
какое никодимовцы благосклонно довозили,
на своих греческого крою рясах,
из самого Парижска.
В их очах явственно отсвечивал
ностальгический силуэт Эфелевой башни,
а уста их "ссали" самую настоящую "премудрость":
они могли уболтать что угодно и кого угодно.
Явственно чувствовалась закалка
толерантно экуменных ристалищ:
два часа говорить о богословии,
ни разу, при этом, не помянув Христова имени.
Церковный клир в глазах блаженных учеников аввы Никодимуса,
делился на две неравные половины:
на "невыездных" - кто учился "плохо",
и посему в деревне всю жизнь обречён "махать кадилом",
и на "выездных" - кто "премудрость духа времени",
умеючи схватывал на лету...

В отличии от подавляющего большинства духовенства начала 70-х,
владыка Питирим Нечаев был "выездным" епископом.
"Выездной", то есть наделённый небожительным правом
выезжать в "капстраны", сколько угодно и когда угодно.
"Выездной" - как свидетельство полного доверия "органов"
к долгополому гастролёру: партию и правительство не подведёт,
в забугорье не сбежит, "крамольно клеветнической" инфы
своими устами не проглаголет.
За бугром деспота Питирим Нечаев, как и полагалося тогда
длиннобрадатому гистриону - "витрине" и "визитной карточке" советского православия -
на протяжении 30-ти лет давал многочисленные интервью:
права верующих в СССР неукоснительно соблюдаются,
притеснение Православия со стороны афеисткого государства никогда не было,
а люди подобные таким "пасквилянтам", как Борис Талантов или Глеб Якунин,
к Церкви не имеют никакого отношения.
На языке тогдашних церковных вершков, это называлось "спасать Церковь":
"Будьте просты, аки голуби, и хитры, как змеи!"
На языке сыскных органов - "вливать дезу" и "Служу Советскому Союзу!"
На языке журнала "Крокодил" - "очковтирательство", "показушничанье", "надувательство".
На языке словаря Даля - "лажа, липа, фальшак, мутотень".
На языке Александра Солженицина - "жить по лжи!"
На языке бурсацком - "тень на плетень в театре одного актёра!"
На языке советского философского словаря - Simulatio Simulacrum.
Архиепископ Питирим не только созидал церковенно потемкинские деревни,
но собственно и сам был олицетворением,
ежили хотите, плотяным воплощением
духовного Симулякра,
эталоном Двойника церковного
и конечно же - "учителем жизни" для юношей,
начинавших в 70-х своё служение Церкви:
"Feci quod potui faciant meliora potentes!"

Ежили задаться благой целию:
продолжить телесериал "Жара",
о судьбах подпольных христиан,
о "тайно" православных,
его можно было бы множить бесконечно,
ни разу снова в этом "кино" не заметив
сломленные судьбы
церковных диссидентов.
У сего фильма могло бы быть и десять и пятнадцать серий,
обратись его создатели,
к "подвижнической" деятельности только одного
тех самых времён
церковного иерарха - архиепископа Питирима Нечаева:
"После владыки Питирима остались несколько стопок,
редактировавшегося им в советское время,
тощего церковного журнала,
где половину текста занимали официальные стенания,
по поводу нарушений свободы совести в
Уганде,
Венесуэле,
Кампучии и
Филиппинах,
а другую половину - богословские статьи,
где черным по белому утверждалось,
что в стране Советов строится Царство Божие на земле.
Кроме журнала, осталось колоссальное количество жен и домочадцев
партийных секретарей,
инструкторов и
председателей, которых Константин Владимирович "тайно"
крестил,
окормлял,
пастырствовал в стане "анонимных христиан",
хотя, естественно, никто из них,
после этого в церковь не ходил и в Бога не веровал..."
http://kalakazo.livejournal.com/1161.html
Кто - то в самом начале 90-х,
из бывшей партийной номенклатуры
мне рассказывал, что даже Григорий Васильевич Романов -
первый секретарь Ленинградского обкому,
и то тайнообразующе крестил собственную дочу,
а свершителем сего квартирного обряда - посвящения неведомо во что,
как это не трудно догадаться,
был "Константим Владимирович Питирим":
"И самое важное, - он продолжил себя " в веце нынешним",
оставив генерацию своих клонов,
которые ныне являются духовниками
Путина,
Иванова,
Глебушки Павловского,
Лужкова,
Зюганова,
Гули Сотниковой,
Черномырдина ,
крестят разведчиков
контрразведчиков,
редактируют, для вящей достоверности, чужие "легенды",
шлифуют церковность "своих среди чужих",
выстраивают структуры " пятой колонны"
из недавних экономических эмигрантов,
обаяют зарубежников,
соединяют Церкви..."
http://kalakazo.livejournal.com/1161.html

Только досмотрев до конца,
фильм Александра Архангельского "Жара",
начинаешь догадываться,
почему в нашей Церкви,
с тех самых описываемых в нём 70-х,
не произошло ровно никаких перемен.
Именно 60-е - 70-е ведь и породили,
то самое лекало,
по коему тютелька в тютельку,
и доныне ваяются,
как князья церковные,
так и их идеоложная обслуга.
Мои добрые друзья, меня поправляют:
"Помимо вышеописанных отцов , был и о. Таврион,
очень тепло относившийся к церковной молодёжи 70х,
да и другие, о ком слово старец можно писать без "",
об о. Александре Мене не забудьте,
при всех разностях к нему отношений,
он много и честно делал и не был ни "барином", ни "Введенским"..."
http://kalakazo.livejournal.com/844712.html?thread=11174824#t11174824
Однако парадокс нашего
вымороченно "духовного" бытия,
в том то и заключается,
что "герой" современной православной прохиндиады,
клонировался и продолжает
на конвейерном потоке клонироваться,
токмо в двух церковных сусеках:
в отделах Издательском и Церковных Сношений.
Именно в этих двух садках
и уродились невиданные дотоле деспоты - обаянцы:
"Митрополит Питирим (Нечаев),
при жизни производил своей
длинной бородой,
двуперстием,
служением по дониконианским книгам,
возгласами "во веки векомъ",
неотразимое впечатление на старообрядцев,
в перестроечных диалогах по телевизору
до беснования доводил профессоров от атеизма,
"срубая " их сленгом спекулятивного богословия,
...умел очаровывать женщин, начиная от Раисы Максимовны,
которая все добивалась для него места патриарха,
обвораживать генералов от КГБ и
просто генералов, и
вообще всех, кто был ему нужен в эту минуту и важен..."
http://kalakazo.livejournal.com/1161.html
Русское православие начала 70-х,
хранило ещё в своих глухо провинциальных недрах
"епископов - молитвенников",
"епископов - бессребренников",
"епископов - монасей",
просто епископов юродных и блажных,
притворственно, а то и просто реально,
на духовный лад, сумашедшеньких.
Как правило, они кудахтной наседкой,
как могли берегли своё "малое стадо"
от набегов богоборного супостата,
отличались душевной щедродарностью
и воистину барским хлебосольством.
В утробе же Издательского отделу,
появилось невиданное в церковном мире
чудо - юдо - деспота - дипломатус Шестирим:
холодный, чёрствый и расчетливый по натуре,
но когда то надобно - умевший обаять даже слепоглухонемого:
"Принимая гостей, он,
с неизменной грустью в усталых глазах с поволокой,
доверительно и максимально задушевным тоном,
человека разбирающегося в подспудных этажах бытия,
сообщал всегда именно то, что от него хотели услышать,
даже если это было диаметрально противоположным тому,
что он говорил предыдущему посетителю,
а в конце проговаривал то сокровенное,
что человек носил в себе, и не важно, был
ли это индийский махараджа,
или уполномоченный по делам религии,
или греческий черный полковник,
или инструктор из ЦК Комсомола,
или сирийский огнепоклонник,
или секретарь Комитета по защите матери и ребенка,
или католический монах,
или начальник исправительно - трудового лагеря, -
все они, прослезившись, ошеломленно догадывались:
" Да он же "наш" человек!"
http://kalakazo.livejournal.com/1161.html

Церемония вручения театральной премии "Золотой софит" 2011 года
на сцене Михайловского театра.
Хоть и ругают и клянут в культурных кругах культурной столицы
г-на Кехмана - "бананового миллиардера" -
однако откупленный им на корню Михайловский,
отреставрированный на его денежки,
где он всем "народным" говаривает "ты",
засиял переливами самой натуральной
"златой шкатульции",
особливо ея индивидуальные сортиры,
с буквально золоченной сантехникой.
Как всегда на "Софите" бывает,
и на этот раз "прокатили" Валерия Фокина:
дескать, нет в Питере места московитому
некроромантизму и психопатологии,
не дав никакого "Софита"
его феатронной миниатюре про "смерть Гоголя",
и где Николай Васильевич умираючи,
целый битый час сучит ножками
в предсмертной агонии.
Зато все драматические премии
достались Льву Абрамовичу Додину
за спектакль "Три сестры",
что вполне заслужено и справедливо
http://kalakazo.livejournal.com/711260.html
http://kalakazo.livejournal.com/711447.html
Никогда ещё сама церемония вручения премий,
не проходила со столь великим количеством
досадливых ляпов, и где "победителями"
дважды объявили не тех, кого надобно.
Точно Некто заполонил умы устроителей,
удосужился сотворить
в их зачипленных главах "компьютерный сбой"
и паясничал уже сколько мог забавляясь
через их благие уста...

Семидесятникам, воцерковлявшимся в вакууме
брежневского безвремения,
и на фоне всеобщей безотцовщины,
следует отдавать должное: порыв их был искренним
и желание служить Матери Церкви
совершенно бескорыстным.
Однако Церковь того времени
сама пребывала в инвалидной коляске:
лампада Православия едва теплилась,
и поддерживалась молитвой
уже совсем иного рода мироносиц -
комсомолок 20-х - 30-х,
активных в недалёком прошлом участниц
кощунно богоборных глумлений.
ЖМП - Жалкие Мысли Питиримовы -
своим цветасто красочным убожеством
и лакейским прогибоном пред богоборцами,
производил на интеллигенцию гнетущее впечатление.
Сам владыка Питирим Нечаев - возможный церковный "работодатель",
мог быть примером для подражания только в том,
в чём он сам был искусным докою:
искусстве церковных стилизаций и
умении мастерски жонглировать церковным бисером.
http://kalakazo.livejournal.com/1161.html
Тогдашнее духовенство сплошь было запугано
и пред их глазами всё ещё маячила
эпоха хрущевского разрушительства церковного,
когда тысячи из них, лишённые "регистрации"
вынуждены были пойти на панель.
В Москве светочем Православия слыл
закордонный репатриант, протоиерей Всеволод Шпиллер,
но отец Всеволод был практически во всём
"сколком старого мира" - вальяжным и очень хорошо воспитанным "барином",
как можно заграничному "барину" советским юношам
в чём - либо пытаться подражать?
В Питере образцом для таковых имитаций
стал стиль младого и бойкого епископа Выборского:
"Их лица всплывали и уходили, я примеривала одно за другим,
словно владыка, легко поменявший облик,
мог с той же легкостью поменять его еще раз,
в согласии с давней историей.
С хитростью фокусника,.. я прикидывала маски, снимая с крюка.
Псевдоиудейский лик сменялся вырубленным лицом народного батюшки,
на которое уже наплывала грубоватая усмешка
ненавистника цензуры и знатока древнейших языков.
Ни одна из масок не прирастала...
Вне сомнения, он был одним из тех, кого я... могла бы назвать солью,
однако это была другая соль.
Лицо владыки отличалось от тех, прошлых,
какой-то непостижимой противоречивостью:
открытость соединялась в нем с чем-то похожим на хитрость.
Большевики, создавшие нас по своему образу и подобию,
поработали и над ним...
"Нет, если уж выбирать, мне кажется, —
лежащее на уме лезло на язык, —
вы больше похожи на Александра Ивановича Введенского"
http://magazines.russ.ru/zvezda/2002/8/chi.html.

В сериале о воцерковлении семидесятников "Жара",
удивляет не только отсутствие в нём церковных диссидентов,
но и какое либо наличие в нём,
действующих лиц из русской (советской) провинции.
Герои фильма - исключительно обыватели двух столиц - Москвы и Питера,
и именно как раз те, кого на молодёжном сленге того времени,
хлёстко именовали "столичными мажорами".
Столичный мажор - синоним "баловня судьбы", "белой кости",
"сливок общества", представителя гламурного бомонда,
удачливого во всём "пенкоснимателя".
Воцерковляясь в 70-х,
они в отличии от церковных диссидентов,
принимали советскую Церковь,
такой какой она тогда и была: пленённой и молчащей.
На какой либо "протест"
у них просто не было сил,
поскольку воцерковлялись они,
зачастую пройдя сквозь медные трубы,
надломленные, высосанные как скорлупки,
с резанно - перезанными (и не раз) запястьями,
после неудачливых суицидов.
Неофитству их сопутствовала
не вполне духовно трезвая эйфория,
и желание сквозь "розовые очки"
в Православной Церкви,
улицезреть "остров надежды",
нетронутый совдепным тлением.
Сами себя они в своих кружках,
по крайне мере в Питере,
почитали "аристократами духа",
плотно замешивая свою церковность
на нитшеановской подклади, как сейчас бы сказали, "люцелурианства",
мистифицируя и наполняя мифологическим смыслом,
вновь познаваемые реалии: Просвирка, Батюшка, Кулич и Пасха.
Именно в этой среде вербализировалось
никому в Совдепии неведомое понятие "старец" -
прозорливаго визионера, который вмиг у перво-встречного
с наскоку разрешает все жизненные и духовные каверзы.
После "трёхсемёрочных" возливаний,
в такой православной кампашке,
и заутряних уже разговорцев о "беспрерывной Исусовой молитве",
рождалось вдруг пьяненько визгливое предложениеце:
"А давайте ка к старцу сейчас все и махнём!"
"Вот и болященькие пожаловали!" - приговаривал отец Иоанн Крестьянкин,
выглядываючи в окошке,
на партию вновь прибывших в Печёры,
питерских "интилихентов"...

Четырёхсерийный прожект "Жара",
вопреки замыслу сборного его "автора",
как это ни странно, свидетельствует не столько
об нашей прошлой истории,
сколько о уродных перекосах
в церковной жизни дня сегодняшнего,
и косвенно отвечает на вопрос: почему
сегодняшние духовные "властители дум"
смотрятся столь карикатурно.
Герой "Жары" - советский человек из советского подполия,
образцовый отличник или отличница по "диамату" и "истмату",
в одночасие 70-х, как тогда именно в Москве говаривали, "елохнулся":
как правило, на горе себе и своему окружению.
"Елохнулся" - значит стал захаживать - посещать Елоховский собор,
на что в те годы требовалось относительно большое мужество.
"Елохнулся" - достаточно грубое словесе, однако точно указующее
на воцерковление "варвара": с советским образованием,
культурного интеллигента, но без роду и племени,
без какой либо приобщённости к церковной традиции,
окольными путями искавшего "дорогу к храму".
Сколько мне помнится, духовная болтанка в головах того поколения
была чудовищной: Гурджиев, Блаватская, Серафим Саровский,
Владимир Соловьёв, Зеэв Жиботинский,
христианство, бахаизм, тантризм, кришнаитство, суфизм.
Храмовое духовенство того времени
сему винегрету у вновь обретаемых духовных чадушек,
никак не препятствовало - само сим зачитывалось:
"Да и всё что идёт супротив афеизма, разве не служит единому Богу?"
Никто их не одёргивал и от "штурма небес":
не освободившись от "грубых страстей" - пиянства и прочее -
неофиты устремлялись к "умной молитве",
обретавшей вид окультуренного хлыстовства.
Поскольку "credo" новоявленных "кунвертов",
замешивалось на личностной гордыне,
на так и нереализованном в совдепном социуме
громадном честолюбии,
у всех семидесятников, именно на почве духовных исканий,
неизбежно рушилась семья,
происходил разрыв с неверующим мужем - женою,
с детьми - атеистами,
обрывались всякие человеческие связи
с родителями - коммунистами:
"Горе то какое: у нашей Алёны, на почве религии, совсем уже крыша поехала..."

Оказавшись дома, первым делом посмотрел телефильм "Жара",
о событиях приуроченных к 1972 году,
рекламируемый как "авторское кино" Александра Архангельского.
На "авторское" оно конечно же не тянет,
хотя бы потому что Сашенька - человек талантливой,
и посему к негровой работе
по созданию трёхчасовой эпопеи,
сумевший привлечь из церковно тусовочного бомонда,
целую команду "поколения младого и незнакомого".
Сам Александр Архангельской в 72-м только в третий класс пошёл,
а команда его "негров", поскору мелькающая в титрах,
и вовсе тогда даже не задумывалась в роддомном прожекте.
Посему "Жара" не столько фильм о реалиях 70-х,
сколько о самом авторе с красочной бурсацкой фамилией,
уровне его церковного образования, культуры,
и выборке "эталонов",
из духовного калейдоскопу того времени,
новыми церковенными русичами,
призванными ныне в Королевстве кривых зеркал,
сиять светильниками не под спудом.
Да, им не по нутру всякого рода из 70-х,
образы церковных диссидентов - сидельцев за веру,
склочных и неуживчивых правдолюцев,
поскольку сами они вполне законченные конформисты,
желающие служить государевой власти и церковным вершкам,
не за страх, а по голимой совести,
и посему сами, как люди публичные,
выпирающие наружу ни чем нибудь,
а прежде всего своей укоренённо пародийной сутию.
Чаплины, Чапнины, Кураевы, Козловы - список можно продолжать бесконечно -
что может быть карикатурней,
сих духовенных "властителей дум",
кроивших себя и старательно стилизующих поныне
под псевдоцерковные "эталоны" из эры 70-х?

Ну что, друзи моя, после 2200 км, накатанных дедулькиным kalakazo
по Кемерским горным серпантинам, пора и возвращаться домой?
От моего сердца за этот месяц турецких скитаний отлегла ноющая боль,
да и сам я на вольных турецких харчах да под ласковым анатолийским солнушком
приосанился, приободрился, словно омолодился на добрых два десятка лет
и готов к новым пешешествиям по родимой сторонушке...

Минувшей весною, с началом сезону,
на турецкой Ривьере,
два десятилетия до этого,
слывшая гарантом неприкосновенности всего чужого,
хотя бы потому что "чужое" сами турки,
без спросу никогда не возмут,
стали происходить явления неслыханные:
в Анталии и Кемере неции злоумышленицы,
аки тати в нощи, почистили в отсутствии хозяев,
несколько десятков вилл,
и более того: стали умыкаться по нощам запросто так
припаркованные у домов велодрандулеты.
Ежили иметь в виду, что красная цена этим
китайского извоза лисапедам - 60 америкосо деревянных,
то напрашивается ответ и о горе - похитителях.
Ими и оказались, спустившиеся с Кавказких гор,
бывшие по Союзу наши русскоразговорные соотечественники,
весной почему - то не обретшие турецкой работы,
и попытавшиеся заработать - по нашему "по советски".
Итог сего промысла, породил на турецком брегу,
небывалый спрос на стальные двери, оконные решётки,
и толсто претолстые цепные замки,
на каковые отныне и стоит прикрученный
китайский драбадан...

"Русская Наташа" за последние год - два,
обратилась в полноправную "героиню"
турецкого телемыла:
это вечно марафетящаяся Кукла Барби,
задающая до полудни храповицкаго Соня,
по дому откровенная "неряха",
кощунно посягающая на "основы" и "святая святых":
своего туркоподданного муженька
пытающаяся настроить супротив его "семьи"
и все время вступающая в склочные пререкания со свекровью.
Образ конечно же карикатурно пародийный
и беспощадственно злой,
но турецкими домохозяйками встречаемый на "ура".
Чувствуется в том момент "усталости"
и эффект идиосинкразии на русских "бабочек":
уж больно все эти "советские жены"
из бывшего советского лепразория,
успели досадить буквально всем и во всём.
Реальные русские Наташи,
в отношении своей турецкой родины,
тоже на злоречивыя эпитеты не скупятся.
Турецкой климат, как оказалося, вовсе никакой не "рай":
летом здесь пекло, зимою - промозгло, зябко и сыро.
Повсюду, даже в резерварных реакреациях для белых,
вылезает восточная Азиопа: в пяти метрах от дома
всё те же невесть откуда берущиеся помойки.
Турецкий муж, тоже объевшийся груш,
к тридцати пяти имеет обыкновение
стремительно стареть, лысеть, пузатиться,
и обращаться в ту же самую диванную подушку,
с разлюбезным для евойной милости
турецким футболом по зомбиящику.
Двадцать процентов туркоподданых - это
поехавшие крышею сумашедшие,
как оказалося, разгуливают по ней свободно,
будучи обременёнными сами настоящими
психотными диагнозами.
Да и сама Мать наша Турция - разве не повивальная бабка,
в колыбели пытающаяся удушить деток,
с токмо что перерезанной пуповиною?

В щебетании бывших жён турецкоподданных,
меня более всего продолжает умилять,
та легкокрылая непонуждённость,
с какой они ради жениха с Востоку,
решались на перемену веры.
А ведь в этом за последние два десятилетия
сходность судьбы сотен тысяч русских дев.
Все крещённые и все с крестиком на шее,
они с лёгкостию навсегда снимали с себя крест
и принимали муслимство,
не потому даже, что жених был "шибко верующий",
а только потому что на этом настаивали,
не шибко верующие турецкие "мама и папа":
что что, а их внуки должны быть непременно мусульманами.
А далее у всех русских дев открывались,
осоловевшие от трепетного восторгу глазки.
Не сразу, конечно, а постепенно:
турецкий муж оказывался
ещё более "маменькиным сынком",
чем все вместе взятые и оставшиеся в российской Азиопе,
русские мальчеги.
"Маменькиным", хотя бы потому
что без "благословения родительского",
не смеет ступить и шагу.
Турецкий джигит, только по одёжке ведь "европеец",
а по внутреннему настрою
он покорливо продолжает быть вкоренённым
в средневековый домострой,
в лад большого семейного клана,
более известный русичам
по купецким пиесам Александра Островского,
каковые впрочем уже никто не ставит:
жена да убоится, да сидит дома,
и где слово свекрови для молодых - непреложный закон...

Из миллиона бывших наших соотечественников,
ныне проживающих на постоянке
под сению полумесяца на красном стяге,
и поскольку в Турецкой респоблике,
может быть только одна нация,
по паспорту почитающихся "турками",
я имел счастие за последние годы пообщаться
с доброй сотней русскоговорящих "турчанок".
Турецкий рай не соделал никого из них счастливыми:
они также неразгибонно,
в стяжании хлебушка насущного,
ишачат на чужого, теперь уже турецкого, дядю,
и практически все подряд
прошли сквозь горкий опыт
несколько лет быть женою турецкоподданого.
А начиналось всё у каждой
конечно же с вполне прэлестной эйфории:
всё время ласковое солнушко,
вместо российского снега с дождём,
и грязного месива под ногами,
а вместо малохольно отмороженных
русских мальчегов - липкие как мёд,
турецкие джигало,
готовые и жизнь свою отдать "за ночь с тобою",
тут же сходу предлагающие "руку и сердце",
через каждые два слова,
клянущиеся в преданности "вплоть до самого гроба",
и по аэропортном расставании,
посылающие на телефон возлюбленной,
по двадцать эсэмесок денно и нощно:
русские красавицы, как то доподлинно известно,
"любят не столько глазами, сколько ушами"...

Сердце русской красавицы,
и без того всегда загадочное,
сколько уже лет
и на турецком брегу,
продолжает меня дивить,
своим разборчивым тяготением
к знойным турецким вьюношам:
ведь кругом и русских мальчегов пруд пруди,
полно на Кемерском курорте,
приглядывающих "с суръёзными намерениями"
и чехов, и немцев, и англичан,
однако русская блондинка,
по таинственному тяготению,
уже к ближе к нощи
непременно оказывается в жарких объятиях
турецкого прилипалы.
Из разговоров с такими дамочками,
становится ясно, что матушка Россия
успела их "достать" абсолютно всем,
вплоть до обрыдлого состояния:
и своей мерзкой погодою,
и ишаченьем, то бишь работою, "на чужого дядю",
и мужиками, кои в отечестве нашем,
по их настойчивому убеждению,
давно уже выродились
в навсегда уже "деградированное быдло":
или в качестве русского муженька,
ей попадётся подзаборная пьянь,
или равнодушная до всего, кроме футбола по телику,
диванная подушка,
или что ещё намного хуже - "маменькин сыночек":
"Ещё один большой робёнок, от какого русской женщине,
ни за что на свете, вовсе не захочется рожать детей..."

Русские "деушки", все как на подбор,
одинаково крашенные в блонд,
несмотря на завершение туристкого сезону,
толпами променадят Кемер,
в поисках восточного "прынца",
однако "прынцы" и в турецком "далёко",
на улицах почему - то не валяются.
О "доступности" русских "деушек",
на Анатолийском брегу ходят легенды,
почему то всегда похожие на правду,
как в отношении московито почтенных матрон,
с оставшимся дома с тремя дитятками,
диванным муженьком, объевшимся груш,
так и в отношении совсем юных маменькиных дочек.
Вот для близиру рассказец
отставного московито милицейского полковника,
тут же опосля трёх стаканцов
турецкой "ракии",
принявшегося дедусе kalakazo,
печалиться о своей "досаде":
"Соседкой моей по пятизвёзднику оказалась
восемнадцатилетка с Сахалина,
дочь командира воинской части,
только месяц назад, судя по ея рассказам,
выскочившая замуж за
сверхсекретного и невыездного лейтенантика.
Целый день её (сцуку) обихаживал - и так и этак -
мороженным её с ложечки кормил,
уси - пуси разные - глазки ей строил,
прошвырнувшись по лавкам
шмоток ей понакупал,
и ч...рт меня дёрнул после ужину
отправитца с ней на городскую дискотеку.
И что же: только турецкий мальчег на моторолере,
ей подмигнул да пальчиком поманил,
она с ним на заднем сидении тут же
сама и умыкнулась!
Третий день девахи той в отеле уже нету:
ни слуху, ни духу..."

Ветр на Камерском брегу, несёт опавшие сухие листья -
здесь тоже осень, впрочем больше смахивающая на питерское лето,
а русской речи кругом, как и простите, русского мата,
не становится меньше: колонизировав южный Кипр,
французистую Ривьеру, гишпанскую Марбелью,
русские пятой колонною тихосапно
пробираются и на берег турецкой,
сначала заполонив собою все прибрежные пятизвёздники,
и напористо вытеснив отудова деревенскую немчуру из Швабии,
французиков из Оверни и англичан из Манчестера,
а затем уже принявшись скупать подряд турецкую недвижуху.
Что вы хотите: русская обшина постоянно проживающих
только в Анталии, прилижается к доброй сотне тысяч обывателей.
В Кемере тоже появились русские кварталы,
русские ресторации и русские магазины,
с малосольными огурчиками и чёрным хлебушком,
русские мамочки, гурьбою тягающие коляски
с русскими детками по променадам,
и пухлявые русские битюги,
с златыми цепями на дубе том,
в коротко исподних шортиках
на попах 68-го размеру,
и орливо на всю турко Ивановскую,
управляющие своим "русским бизнесом"
по мобилам, ест-но, на нашем родимом пятиэтажии...

Нынче на Анатолийском брегу "закрытие сезона",
и жалкой сустаток Европа-мать отдыхателя
пакует свои чемоданы.
Вместе с ними пакует свои баулы
и десятки тысяч турецких "мальчиков" из обслуги,
зачастую с четырьмя классами медрессе,
спустившиеся с гор только для того,
чтоб заработать малость
шестимесячным шестнадцатичасовым неразгибоном,
безо всяких на то выходных-проходных,
и малость подержать захидную Синию птицу Счастия
хотя бы за хвостик.
Возвращаются они туда, где их ждут "мама и папа"
и где им без работы придётся куковать, воссидаючи на бобах,
до следующей весны.
Ан нет: две сотни турецких мачо
собираются отчалить в матушку-Россию
к уловленной накануне добыче - к русским невестам,
и не гости вовсе, а на столь ими чаемое ПМЖ.
А гистория сего авантюрного улову
началась прошлой весною,
когда славно тогда велокемеривший дедуся kalakazo
заехал в одну из кофеен жажду утолить.
В пустом кафе, бармен, стройный как тополь вьюноша,
скрючившись, сидел за компутером,
прикованный к едва посильной для него работе,
отсылаючи 50-ти русским "деушкам"
эсмэску одного и того же содержания:
"Ты моя Балда,
Не могу жить без тебя!"
Каждые четыре часа, после очередного намаза,
сей турецкой воздыхатель
отсылал русским респонденткам
послания подобного сочинительства,
однако успеху в улове
не намечалось ни малейшаго.
Дедулькин поскакулькин,
смилостивившись над потугами
сего аульского Петрарки,
тут же накропал в допомогу и свой стишок.
Успех сего виршеслагательства
оказался ошеломляющим:
всё 50-тъ русских "деушек"
ответствовали Турко-Петрарке,
сообщив ему, что они всю ночь "плакали".
Слава автора приворотной поэзы
расползлась на все кемерские бары и ресторации,
где дедулькину и открылось щирое, как скатерть-самобранка,
дармовое столование.
Итог сего виршеплётного привороту ныне на лицо -
две сотни турецких джигало крепко держат
Синюю птицу Счастия в цепких дланях,
однако сам дедуля kalakazo,
как Ростановский Сирано,
и сегодни остаётся один на один
со своим длинным носом...

Насколько средний турок -
при своём настойчивом устремлении,
ежили не быть европейцем, то хотя бы казаться им -
соответничает толерантным клише старушки Европы,
следовало бы судить, конечно же, по вершкам турецкой интеллигенции.
Однако почему-то сами турецкие "Чеховы и Тарковские"
предусмотрительно предпочитают
жить вне родимой сторонушки.
У себя дома любой турецкоподанный -
это воплощение самой "дружбы на век",
изобильно сдобренной душевной щедродарностью.
Однако садясь за руль собственного авто
и становясь колесницегонителем,
того же самого турецкоподданного точно подменяют:
не уступает он уже ни другим машинам,
не пропуская ни велодрандулетчиков,
ни пешеходцев на зебре:
"Раступитесь все - это же я еду!"
Турецкий джигит, с выпирающим наружу
гарбузным брюшком,
оседлав железного коня,
с очевидностию чувствует себя
киношным супергероем - то ли Брюсом, то ли Шварцнеггером:
носится как угорелый и лихачит без устали,
оставляя на шоссе велие множество
сбитых и раздавленных кошек и собак
и сводя ценность человечьей жизни
на турецкой дороге,
близкой к арифметическому нулю.
Секир-башка камикадзе
смело на перекрёстке,
ежели рядышком нет полиции,
устремляется на красный свет
и своим гружённым двадцати-тонником
решительно пересекает двойную - сплошную,
чтоб на "встречке" въехать в дырку
в "лежачем полицейском".
В горных тоннелях, где ограничение скорости - 70 км,
турецкие колесницы проносятся под 140:
"Какой же, простите, ... турок, да не любит быстрой езды!"
На горном серпантине, где больше 50-ти
разгоняться - смерти подобно,
турецкий водитель крутит-вертит
двухэтажный автобус,
набитый как сельдями в бочке
сотней "руссо туристо",
под самые 100,
ещё и клея, беседуя
с очередной блондинистой мамзелью,
и то и дело на серпантинно 180-ти градусных виражах,
выпендрёжно отворачивая свою буйну головушку в ея сторону,
дескать: "Знаем и мы толк в галантном воспитании!"