"Дядя Ваня" Антона Павловича Чехова,
премьера на сцене театра на Васильевском,
режиссер-постановщик Владимир Туманов.
Как в кулуарах сказал сам постановщик:
"Такого "Дяди Вани" ещё нигде не было!".
И точно: три часа ходульной фейерии
в ядреной помеси
водевиля, балагана и индийской мелодрамы:
на крике, на истерике, надрыве,
на грани актерской невозмоги,
обращающие театральные подмостки
в реальную палату нумер 6.
И где и сам дядя Ваня, и доктор Астров,
точно слепки с тумановской души
и его весьма непростой театральной судьбы.
Туманов заполонил камерную сцену театра,
буквально нос к носу со зрителем,
фантомами собственных фобий,
собственных истерий и шизы,
заразив ими и актеров
и пытаясь весь этот ядовитый ушатец психопатоложности
выплеснуть и на обывательские головушки.
Раньше о том, что театральный режиссер Владимир Туманов
одержим и сурьезно психически болен,
знал весьма узкий круг посвященных,
теперь об этом будет знать
уже весь Петербург и вся Москва...

Для православного духовенства,
с осенним вступлением в нощь,
причин и обстоятельств
для хмарного приражения
сыскивается велие множество.
Быть "паси овец пастырем"
даже не в постхристианской,
а в по-прежнему обезбоженной стране,
где почти все за последние 20-ть лет
крещены и даже крестики носят на выях,
испытание не из самых легких.
По обыкновению, священство
в нашем родимом краю
принимают ко времени окончания бурсы,
в кою и поступают нынче сразу после школы
и заканчивают к 20-ти - 21-му году.
Курсов молодого попа
развелось нынче видимо-невидимо,
как и безусо-безбородых батюшочков,
коих и стрижет без устали деспотная десница
и руковозлагает, выстраивая с их помощью
"церковную структуру"
и замещая младой порослью
духовенство ещё старого пошиба,
стропотное и бурчливое:
"Кобенишься, "как все", не хочешь служить, что ж отправляйся за штат
или вовсе ступай под запрет -
мы вместо твоей митрофорной Багровоносости
отца Романа поставим: ему уже ведь и все 18-ть стукнуло!"

Одно из замечательных заблуждений
сусального православия то, что кто-кто, а духовенство
уж точно не подвержено
никакому душевному смятению:
"Священникам ведь по статусу не подобает
воспринимать свое служение, как рутину,
как изнурительную, "навязшую в зубах" поденщину.
Не положено им унывать,
падать духом,
печалиться или, по крайней мере,
хотя бы самому себе признаваться в этом.
Как "ходячие истины",
бесконечно далеки они должны быть от
блужданий, безысходности, безнадеги, отчаяния, одиночества.
Почему и карикатурой, злым пасквилем
считается в церковной среде "Андрей Рублев" Тарковского:
"Монах не может ни в чем сомневаться, метаться, мучиться, - он же ведь монах!"
http://kalakazo.livejournal.com/2742.html
Хотя самые отважные
из отечьего поповства
имеют мужество
в осеннюю непогодицу
трезвенно осмыслять собственный жизненный путь
и петь хвалебную песнь
Его Высочеству Разочарованию:
"Очарование подчиняет нас чарам. А они суть колдовство и рабство. Тем паче радостнее разочарование, ибо оно освобождает.
Молодой человек, вступая в жизнь, полон очарования окружающего мира. Как и присущая юности глупость, очарование выполняет функцию проводника в опасностях. Таков же и молодой священник с пробивающейся бородкой и в чистом подряснике, бескорыстно желающий возможно более «послужить Матери-Церкви». Только разочарование поможет юнцу стать годным к Царствию Небесному. Я много разочаровывался.
Думал, что найду в Церкви общество добрых, благочестивых людей. Нашёл море сплетен, доносов, алчности и злобы. Уже не жду ничего от людей.
Думал, что будет духовник опытный, ведущий в жизнь вечную. Все духовники бежали от меня по своим делам, кто за границу, кто в загробную жизнь. Пытались меня свести с духовниками, последний опыт поразил: пожилой монах после исповеди с таким отвращением глянул на меня, что я зарёкся появляться там. Теперь я спасаюсь один и очень рад, что никто не стоит между мной и Богом.
Мечтал несколько наивно о духовных преуспеяниях, для чего напряжённо молился и следил за помыслами. Лучше бы следил за поведением и словами. Мечты о фаворском свете и любови ко всем ближним не сбылись. Зато приобрелось смирение.
Рассчитывал встретить понимание архиерея. Уж нескольких я видел, на разных епархиях. И никогда не мог найти с ними общего языка. Не понимаю я их, а они – меня. И должности занимал при епархиальных управлениях, задерживаясь на каждой не более года. Теперь свободен и рад, что далёк от начальства и близок к кухне.
Иллюзии были и насчёт патриарха. Теперь миражам места нет. Последние скандалы открыли мне глаза. Этот человек тоже не стоит между мной и Богом, как хорошо.
Очарован был женою своею и хотел семью православную. А сегодня прихожу домой и сам готовлю себе еду. Иначе никто не обратит на меня внимания. Мы очень православные, но соседи, не супруги.
Очарован был вероучением православным, но теперь обнаружил, что кое-что не работает, а иное и вовсе случайно возникло. Теперь я сам вырабатываю свою веру и никто мне не авторитет, слава Богу.
Разочарование даёт свободу от чар, очарования. Потому способность к разочарованию есть самая либеральная черта."
http://prostopop.livejournal.com/22731.html

Для любой аки феникс из пепла
возрождаемой обители
статусно значимыми
почитались всегда два показателя:
количество в самом монастыре
работных рук
и количество автобусов с паломниками,
припаркованых у монастырских врат.
И ежели обитель не могла похвалиться
ни наличием в ней именитых мощей,
ни присутствием чудотворных икон,
ни даже своим духоносно славным прошлым,
то на первое место выползал вопрос:
"А супротив кого сёдни будем дружить?":
"Феномен Боголюбово "Брестской крепости",
как её сам старец Пётр Кучер с гордостью и именует,
коренится, без сомнения,
в особенностях самого "православного сознания",
и все былых времён афеисткие предостережения:
"Осторожно - религия!"
имеют под собой весткие основания.
И ничто так у очередного "младенца во Христе"
не сносит крышу, как игра с православными спичками:
"конец света", "антихрист", "истинное православие",
"стояние в истине", "старец сказал"...
Так называемое "духовное христианство",
вычитанное из "Добротолюбия" и
аскетно монашеских писаний,
где в основу духовного становления
воцерковляющегося неофита
поставляется борение с недругом,
гнездящимся внутри самой человеческой личности,
непонятно даже нынешним монашествующим.
И священник, пытающийся созидать церковную общину
на основе подобного "стояния на посту",
вряд ли соберёт и десяток адептов.
Зато ничто так не собирает и не сплачивает
сегодняшнего православного гегемона,
как борьба со внешним врагом:
"масоны", "жиды", "мировая закулиса", "католики",
"Запад", "Америка", "ИНН".
Такое "православие с кулаками",
где в красный угол ещё поставляется и икона святаго Иёсифа,
понятно даже генералам ФСБ:
не они ли всю жизнь и боролись за "истинное православие",
успешно внедряя в церковную иерархию,
в том числе и Зарубежной церкви,
своих "агентов влияния"?
И не они ли и ныне стали вкруг
Боголюбово-Брестcкой крепости плотной стеною:
"Отец Пётр - наш человек!"
http://kalakazo.livejournal.com/530380.html

Чем большее духовное горение
соделывалось в возрождаемых обителях,
тем как-то все мрачнее тучи становились
иночествующие лики:
"Нигде в России, как токмо в Боголюбове,
можно почувствовать напряженность апокалипсного нерву -
Маран Афа! Ей, Господи, гряди Иисусе! -
как натянутая тетива,
как скрипичны струны,
лопающиеся одна за другой
под напором стонущего смычка.
Нигде, как только здесь,
с такой первохристиански катакамбной радостью
ждут - "вот уже на днях" -
совсем скорого славного и страшного Второго Пришествия Христова:
всё уже давно предано, продано, сдано оккупантам -
и страна и мир,
христиански ценности и идеалы,
и само Православие жидовам продано.
И когда Христос приидет, найдёт ли то хоть веру-то на земле?
Все приняли печать Антихристову на лице,
все уже поклонились и служат ему:
и патриарх и его митрополиты,
архиреи и попы, и монаси и монахини,
и Москва златоглавая и окатоличенной Питер,
в паскудстве духовном поднаторевше Дивеево и
и мамоне преданныя Печёры Пскопския,
и экуменный Киев и ожидовевший Владимир - все,
но токмо малый сустаток Боголюбов
за его монастырскими стенами,
остался Спасителю своему до конца верен..."
http://kalakazo.livejournal.com/262042.html
Ничто ведь так не единит
любую монастырскую секту,
сгрудившуюся вкруг очередного
всероссийского старца,
как борение супротив внешнего супостата,
будь то новые пачпорта, штрихкоды,
жидомасоны или мировая закулиса:
"Коровье-вымя-жалостливыми становятся
личики Боголюбовых насельниц,
из-под апостольников
мечущия яростливыя искорки
с сторону поджидающих старца
платочно-кашемировых стад:
как на пуки соломы
и на ветру просушенныя коровьи лепёшечки,
к коим зажжёна спичка уже и поднесена.
И с чувственно брезгливым негодованием
обращены исподтишка их искромётныя погляды
к их толстопузостям,
привезшим эти стада длиннополым пастырям:
слепыя, ведущия слепых на уже верную погибель.
Все ведь уже вскорости они гореть будут -
"Азъ есмъ огнь поедащий!"
в котлахъ со смолой кипящей,
"ослабу токмо малу имуще"
стоять на головах неправедных ебискупов..."
http://kalakazo.livejournal.com/261150.html

Каких токмо "всея России чудотворцев"
не сподобилось мне повстречать
в монастырских стенах: и бывших кришнаитов,
и бывших вудистов, и буддистов,
и бывших славянских язычников, и суфиев.
"Бывших" следовало бы глаголать с натяжкою:
ибо за всем этим "светом с Востоку"
тянулся шлейф "велиаровой гордыни"
и "духовного сластолюбия",
что, умножая друг дружку,
вполне вольготно ложилось
на отечие православие.
Токмо "Хари Кришна"
плавно перетекала в Исусову молитву,
а восточного изводу гуруизм -
во всероссийское старчество.
Стремительно обратившись в православных монасей,
а сразу же следом - в "паси овец пастырей",
они и своим духовным чадушкам
обязательно вменяли
православие "с солью и перцем":
духоносный экстрим
на пределе душевной и телесной возмоги.
Вот как о последствиях сего
духовного, "по самое не могу",
свидетельствует добрый мой сопечальниче die_ante_bellum:
"В самой лучшей психклинике страны - Центре псих. здоровья РАМН на Каширском шоссе есть не только правителственное но и церковное отделение, переполненное отцами и матушками разных форм повреждения - но, простым смертным из провинции туда не попасть конечно.
Забавно, что отцы, подлечившись и получив инвалидность. возвращаются не на пенсии в домино играть а с новыми силами к душепопечению.
Матушки после курса лечения после очередной суицидальной попытки - ест-но в тот-же в монастырь."
http://kalakazo.livejournal.com/1044819.html?thread=13995091#t13995091
"Чем их там особенным лечат: отчиткой, постом, молитвой или все теми же антидепресантами?" -
любопытству дедульки kalakazo
не было пределу.
На что велий знаток церковного закулисия
ответствовал такочки:
"Говоря попросту...
Благодаря толерантному пунктику западной жизни, всевсевсе должны иметь равные возможности, шизофреники и психопаты тож.
Т.е. и право на труд и на автовождение и тп...а к чему такое право когда возможности нет =товарищи в больницах живо приводились в овощное состояние.
Смотрим про гнездо кукушки.)
Возможность решили дать и для того придумывают щадящие таблеточки которые возвращали бы при регулярном приеме работоспособность и не давили бы разум.
Вот и выдумывают по сю пору все более щадящие - но стоют они дорого...
На всех не хватает."
http://kalakazo.livejournal.com/1044819.html?thread=13995091#t13995091

Зачало небывало духовного возрождения
доселе отзывается в моей памяти
чувством пусть и прискорбной, но всё ж ностальгии:
практически во всех подымающихся на ноги
тогда мужских обителях
легко можно было сыскать
и своих православных эзотериков,
и своих духовных гностиков.
И за ящиком трехсемерочнаго портвейну
целую нощь провести в разговорах
про "обожение", про "парусию", про "синергию", про "умную молитву"
и прочии экстремально-духоносные тонкости,
расчитанные исключительно
на узких круг "посвященных".
Сейчас понятно, что эта игра во духовный бисер
являлась чистой воды
декаданствующим наперстничеством,
духовным обольщением
и самой натуральной прелестью:
и году то не минуло,
как ещё токмо что во Христа облекшиеся "кунверты",
не освободившись от грубых плотских наваждений,
пытались всамделишно "обОжиться"
со своей прокурено-испитой плотию.
Во внешнем делании
этот штурм наблюдался
в непременном устремлении
соблюдать Его Высочество Типикон
до самой последней Йоты:
"Мода на вычитывание полного богослужебного круга,
в самом начале 90-х,
стала охватывать, наподобе чумного поветрия,
все вновь открывавшиеся монастыри:
то, что монастыри, исполнявшие Типикон почти полностью
на Руси существовали,
в том не приходиться сомневаться,
но там веками существовала непрерывность традиции,
свои собственные, присущие токмо этому монастырю,
особенности и привнесения.
Устав несла череда священноиноков, чтецов и певцов,
одни сменяли других и
служа не чаще двух раз в неделю,
чередуясь таковым образом,
чтобы это уставщическое вытягивание
было посильно бы всем.
Да и сами иноки были приучены к молитве с детства,
так что, приходя в монастырь,
они уже обладали молитвенным опытом.
В монастырях начала 90-х,
мало того что прервана на 70-ть лет иноческая традиция,
сам без году неделя игумен или игумения,
когда ещё и послушники - это вчерашние "немоляки" и безбожницы,
а сами они живут в нетопленном храме,
решают что "устав у них будет полный".
И это помимо стройки, помимо кухни и огородных послушаний...
Истово они сообща починают штурмовать небо,
и несть рядом опытного духовника,
кто бы каждого взял бы за каблучок,
да посдёргивал на пол..."
http://kalakazo.livejournal.com/292345.html

Другая значимая часть в начале 90-х
монастырской братии, "романтики духа",
являли собою скопом
весьма причудливую мозаичность:
"Чуть ли не вчера ещё
покрестившиеся неофиты:
инженеры с накрывшейся медным тазом "оборонки",
физики-ядерщики из закрытых и потаённых "ящиков",
операторы котельных и сторожа,
в "скрытой эмиграции"
отсидевшие полжизни в подвалах,
куханныя диссиденты,
политруки с подводных лодок,
самиздатныя абериуты,
хиппи и сайгонщики,
парторги и комсорги,
ещё недавенно "дитяти порока",
искусствоведы из Русского музею,
архивные вьюноши,
столичныя мажоры,
отставные капитаны,
прошедшия через афганскую мясорубку,
учителя сельских школ,
авангардныя художники
и только что лишившиеся "хлеба куса",
профессиональныя агитаторы афеизму..."
http://kalakazo.livejournal.com/291155.html
Стригла их деспотно-парихмактерская десница
и следом руковозлагала,
без разбору и весьма поскору,
ради насаждения пресловутой "церковной структуры":
"Безо всякого образования духовнаго
и даже знания ЕвангЕлия,
с одним только "соборным сорокоустом"
после рукоположения,
каждый из них в том
"невиданном возрождении духовном"
рулил, кто в лес, кто по дрова.
Каждый оглядывался на тихохонько
продолжавшее квакать церковное болотце и
сознавал себя Прометеем новым,
призванным спустить огонь небесный,
разбудить сонных и "заспавших"
и превратить саму церковность,
заплывшую тиной и забитую осокой,
в источник водицы живой.
И надобно было иметь крепкия нервы и трезвый ум,
чтоб в том всеобщем для новоиспеченного клира
харизматном напоре
самим им "не заблудить и не съехать с катушек"...
http://kalakazo.livejournal.com/291155.html

Помимо монастырских клоунов и Петрушек,
весомой составляющей
среди первых насельников
возрождаемых отечиьх монастырей,
надобно поставить, конечно,
чадушек великого старца Наум-Сен-Рикё.
И не напрасливо - длинный ручеек,
тянувшийся в начале 90-х
к всероссийскому старцу
за "благословлением",
отгребал от старческих уст
по первое число:
"Что, жанится приспичало?!
От таго, что жанилка небось выросла?
Да уже конец света на носу,
а тебе 20-й годочек, дурню, стукнул!
Постыдись: ступай уж лучше, братец, спасаться в монастырь!"
И монастырских чадушек своих
старец Наум-Сен-Рикё
во имя борьбы, прежде всего,
с блудопоклонною страстию,
сподвигал на Серафимово горение:
"Монастырь был и впрямь уникальный:
все в нём были наумовцы,
все штурмовали небо
и все, по благословению старца,
с грубыми плотскими страстями боролись,
принимая на себя какой-нибудь особенный подвиг:
иеромонах Давид, из западенцев помнится,
делал по ночам по пять тыщ земных поклонов,
другой отец не ложился вовсе и спал сидя,
один из братии решил было не мыться вовсе
и взял уже старцево на то благословение,
но при тесноте общежительной
это подвиг вызвал ропот братский,
пришлось отцу взять на себя домашнее правило,
состоявшее из 12 акафистов - это при том,
что все они тянули в соборе
полный монастырский устав.
Ревность по Бозе была соборной,
так что сама по себе возникла традиция
исповедания помыслов друг другу.
И то, что отцы время от времени напивалися в доску
и потом ходили, чуть живые,
по стеночкам - были всего лишь иногда позволительным
выпуском излишних паров...."
http://kalakazo.livejournal.com/142901.html

Братия любого мужского монастыря,
в самом начале 90-х,
гуртовалась из чадушек старца Наум-Сен-Рикё:
романтиков духа,
перекати-поле столичных хиппи,
просто градской гопоты,
тюремных сидельцев
и деток, взросших прям-таки у старцевых келий
и с пелёнок предопределенных
своими елохнувшимися мамочками,
скитавшимися исключительно по мужским обителям,
не иначе как токмо в схимонахи.
О каждом типусе надобно молвить свое сокровенное словцо,
но о последних дитятках
надобно сказывать в самый первой черед:
именно они, ещё с конца 70-х,
и олицетворяли собой
самые первыя плоды духовенного просвещения,
и они зачастую
и становились монастырь-образующим
заглавным "камушком преткновения":
"И при таком воспитании в стенах монастырёвых
отрок мужал,
выучившись тонко лукавить и
божиться, говоря неправду;
имитировать состоявшее из акафистов
домашнее правило;
хохмить, передразнивая духовное начальство,
и с откровенной долей цинизму
точно подмечено
зубоскалить над духовными отцами,
выказывая при сём
образцовай наружный благопристой
и особенную прыткость
в умении подладиться под прегадки обычаи
наместника Гаврюхи Стеблюченко;
вволю прихихешно надрывать живот над теми,
кого отец наместник
возюкал заместо половой тряпки и
принародно выстругивал в щепу...
И вырос бы из будущего отца Василия
совсем бы обыкновенный церковный проходимец и
донельзя юркий карьерист,
шагающий по протопопьим головам,
не сохрани он в себе большую долю
детской веры, страха Божия
и вроде как даже и доверчиво-народного наива.
В Печёрах Пскопских его не оставили:
"Молод ещё - поучись!",
и он два года у преподобного Сергия
(где не столько учатся - сколько, известное дело, молятся)
и отстоял на клиросе,
и так бы стоял там и далее,
не попади он на исповедь к старцу Наум-Сен-Рикё:
"А чего ты здесь забыл: читать и петь ты и так умеешь.
Езжай, брат, в Муром - там отец игумен
с ножницами тебя давненько уже дожидатси!"
http://kalakazo.livejournal.com/142683.html

В качестве второй причины
монастырского необустроя
и всеобщего неблагополучия
в монастырских стенах,
можно поименовать весьма много обстоятельств.
И самое, пожалуй, печальное из них,
то что двадцать лет назад,
починая возрождать монашество
практически с нуля,
на первостепенном месте
стояли всегда стены,
а сама братия
бралась в расчет
уже задним числом:
"Любой монастырь на Руси -
это, как несколько ранее,
"битва за урожай",
"план по надоям" -
"по десять порося от каждой свиноматки",
борьба за темпы, за сроки,
за стройку
с непременной бетономешалкой,
мешками с раствором,
кирпичовыми "кубико-рубиками".
И чтобы разобраться в монастырском бытии,
читать следует не Лавсаик или Филокалию,
а "Цемент" Гладкова,
"Время вперёд" Катаева,
"Как закалялась сталь" Островского ,
"Котлован" Платонова -
с трудоднями на износ
и обязательным самопожертвованием
ради великого и благого будущего.
Любой монастырский двор,
с непременно вырубленными деревами
и зачастую похожий на солдатский плац,
по обязательному ранжиру
мостят европлиткой,
разбивают цветники,
городят обязательныя фонтаны
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post8670997/.
За образец церковного рая
берётся антураж парадного входа во Смольный,
только не монастырь или
учебно заведение для благородных девиц,
а горком партии - тот самый город-сад Маяковского,
как представляли его партийныя бонзы.
Приятный и привычный для владычнего взгляду
образ нового духовного укладу:
возведём стены, обустроим газоны, "ну, а затем".
Затем, может, чего-то и будет,
но сейчас как-то уж очень диссонансно
становится на душе,
когда посещаешь те места,
куда начальственный глаз и не кажет:
туалет, ещё с совковых времён
в синюшной масляной краске,
с унитазом в трещинах
и без стульчака - ежели приспичит "по-большому",
то не лучше ли для энтого дела отправиться в лес?
Кособоченный душ один на всех,
в кельях - необустрой общаги
и трапезная, где кормят каждый день чем-то
студенисто-средним
между перловой кашей и ленивыми голубцами.
"Всего пять тыщь на кухню уходит!" -
ещё и хвастается месячным расходом отец наместник,
и ежели рассчитать это на братию
да ещё и на рабочих,
и на бабуль,
это всё забесплатно и варганящих,
то и получится с натяжкой по рублей 25-ть на один живот в день -
чем это не та же тюремная баланда?!
Да ещё плюс старорежимны правила,
когда ещё существовала духовная приемственность
и послушание старцу:
насельникам за монастырски стены - ни ногой:
"Дали обеты, так теперь и сидите здеся,
как вам то и полагается: вор должен сидеть в тюрьме,
а монах - в монастыре!" ..."
http://kalakazo.livejournal.com/142230.html

http://www.liveinternet.ru/photo/kalakazo/post9660645/

Одна из первостепенных причин,
по коей монашеская братия
сиротски скитается
из одного монастыря в другой,
была и остается "смена настоятеля".
Новая метла заместо старой
всегда метёт по-новому,
в первую очередь, выметая из обители
всех мантийных чудиков и чудотворцев.
Вот как типическим макаром это происходило,
происходит и благополучно творится до сего дни:
"Какой монастырь разогнали!
Ай-я, яй-я, я-я-я!" - инок Михаил
(единственный, оставшийся от прежней братии, насельник)
показывает чёрно-белое фото
десятилетней давности:
на фоне мощей благоверных князей Муромских,
Константина, Михаила и Фёдора -
сгрудившееся войско Божие,
в скорняжьей рукой шитых подрясниках,
местами подлатанных,
и в таких же скособоченных клобуках
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post18057224/.
Благовещенский Муромский монастырь
только что возвернули Церкви,
и поскольку в коммунальных кельях
жил всякий сброд,
выселенный в наказанье из нормальных квартир,
то вся братия, 30-ть насельников, и помещалась
в двух частных домах - по 15-ть человек в каждой комнате
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post9618539/.
Будущему иноку Михаилу было ещё чуть за пятьдесят,
и работал он на оборонном заводе,
а уже тогда решился пойти помогать монастырю.
Тогдашний наместник, игумен Сильвестр,
и сказал ему:
"А ты, что так редко бываешь.
Ты, давай, совсем к нам переходи!".
И как бывает только в древних житиях,
оставил Михаил и завод, и супругу свою,
и взрослых уже детей, и пошел в иноческую армию
http://www.liveinternet.ru/photo/velos/post18057232/.
Спал вместе со всеми в комнате на 15-ть человек,
только по пятницам отпрашиваясь к супруге "помыться".
Когда ещё у мощей благоверных князей Муромских,
совершалась служба Божия,
можно было наблюдать,
как из коммунальной келии выползал "до ветру"
совершенно голый человек,
и на четвереньках, как и подобает
устыдившимся пропоицам,
кротко полз до деревянного сортира
и на середине, прямо пред храмовыми вратами
распластавшись,
как точно ныне в модном "Коде да Винчи",
отключался совсем
прямо до вечера,
очевидно от ещё большей робости
перед мощью православных святынь.
"Какие батюшки были!
Вот отец Милетий!" - инок Михаил показывает
на сурово насупившегося иеромонаха.
Помню Милетишку
ещё в келейниках псково-печерского
архимандрита Гавриила;
помню, как он уже священником
на торжествах тысячелетия Крещения Руси
стоял в Суздале у ресторанных врат и канючил
у архимандрита Юстиниана (Сагана)
пустить его на "патриарший фуршет":
"Юстя, ну пусти, Юстя,
помнишь, мы же с тобой
в иподьяконах у Скорпиона были!". -
"А ты посмотри, какой крест у меня, а какой у тебя!" -
"И тебе, Юстя, не стыдно чем хвалиться,
ты же крест свой - задницей заработал!"
Помню, как Милетьюшка
просил купить ему портвейну "777":
"Ты - в мирском, тебе можно,
а я - в монашеском, не дай Бог, соблазню кого!"
Эти три бутылки он выдул на одном придыхании,
потом впал в сонамбулическое состоянье
и, уже никого не узнавая,
по наитию двинулся к коровнику;
подоил Милку, не пролив ни капли,
донёс ведро до кухонного стола
и только уже потом,
за своей занавеской,
впал в небытиё.
Бабушки очень любили отца Милетия:
"Вот это страх Божий!
Пьяненьким ни за что обедню служить не станет!"...
"Вот отец Василий!" - продолжает инок Михаил.
Помню и отца Василия,
ещё мальчиком вместе с мамочкой:
"роман воспитания" годами без перерыва проходил
всё у келии архимандрита Иоанна Крестьянкина.
Рот отца Василия никогда не закрывался,
и от него несло столь "точно подмеченными" кощунами,
что вся братия ржала без перерыву и умолку
и на самих службах тоже.
Иеромонах Василий четыре раза уже женился
и четыре раза снова возращался в "обьятья Отча".
"Вот отец Афанасий", - продолжает инок Михаил.
Помню и дородного эконома Афанасия.
В жены он себе выбрал
монашку из соседнего Троицкого монастыря,
обвенчались они здесь же в Муроме,
и, прихватив изрядную часть монастырской казны,
пустились благочестиво приискивать "место".
Сейчас уже отец Афанасий - митрофорный протоиерей
и секретарь епархии в одной из Сибирских областей.
Смотрит он на меня в дни торжеств
поверх толстых очков
и делает вид, что не знает.
Инок Михаил показывает пальцем дальше -
я вспоминаю всё новые и новые судьбы
этого сгрудившегося у мощей воинства
и начинаю понимать,
что всё самобытное, неординарное и талантливое
в нашем народе
или сидит в тюрьмах,
или пробует себя в монашестве."
http://kalakazo.livejournal.com/15540.html

[464x700]

Ещё одна жертва
психотно-осеннего приражения -
отечье монасье воинство.
Сумеречной хмарью
и опавшими уже листами
"бес полуденной"
особливо лютует супротив сидельцев
мужских монастырей,
львом рыкающим
неиствуя и подвигая податься в бега
как простых послухов
и служащих иеромонасей,
так и самих отцов наместников.
Именно поздней осению
стежки-дорожки родимой сторонушки
чвакают суглинком
под весёлыми ногами
представителей Шаталовой пустыни.
Ветер странствий посвистывает
починающейся уже поземкою
во ушесах Его Багровоносий -
архидиаков и из столицы московитов,
и иеромонасей из лощеного Питера,
и владычной челяди
из Тмутараканьих закоулков,
настриженной в мантию,
зачастую монаселюбивым
деспотой-парикмахтером
из осьмнадцатилетних парнишек.
Что делать, други моя: рыба всегда ищет, где глубже,
а смиренномудрый монась
перекати-польничает зачастую туда, где лучше...
http://www.liveinternet.ru/photo/kalakazo/post15784239/

О "матрице" небывало духовного возрождения" -
честных Пюхтицах,
я написал в свое время небольшую сагу
игумения всея Руси:
http://kalakazo.livejournal.com/tag/игумения%20всея%20Руси
Вот махонький из нея отрывок:
"И дня не проходит, чтобы у ворот
современной женской обители,
не маячила "карета скорой помощи":
надорванное заботами
болезнует сердце матушки игумении,
и игуменские покои
подчас напоминают собою
реанимационную палату.
Да и среди сестер
нет ни единой здоровой,
однако, через два-три раза
вызывается карета особенная - из "дурки":
нет-нет да и у кого-то из насельниц
снова "крыша поехала".
Психические срывы - самая частая,
по нынешним временам,
монастырская "болесть".
Само православие
собирает вокруг себя
людей психически "пограничных",
и в сам монастырь "уходят",
может, и "образованные", и "круглые отличницы",
но именно те, кому сама жизнь
выставила "жирную двойку".
До монастырского бытия
надобно ведь ещё "дозреть":
обнищать, истощать, объюродеть,
потерять всякую надежду
на устройство "в миру",
дойти до предела,
когда "идти уже некуда"
или уже некуда деться.
В монастырь приходят за "утешением":
милости хочу, а не жертвы.
Монастырским укладом
миссия "милования"
целиком отдается игумении -
матери и духовной попечительнице.
Однако современная мать-игумения
и не мать вовсе своим чадушкам,
а скорее - прораб, бригадир,
да и не умеет она вовсе никого жалеть:
её саму по жизни не дожалели, не доласкали,
ей никто никогда "не вытирал сопли",
и она сама - такой же "подранок",
как и все остальные монастырские сироты..."
http://kalakazo.livejournal.com/733098.html

О женских православных обителях
я писал достаточно много.
В 90-х они были меж собой схожи
как близнецы-братья: ударная стройка,
трудодни по шестнадцать часов
безо всякого роздыху
и даже возможности бывать на службах.
"Текучка" в дамских монастырях
была громадной: одни, не выдержав "тижолого искуса",
сбегали куда глаза глядят,
другие, заступавшие на их место,
через месяц-другой тоже пускались в бега.
Духовного окормления, естественно,
не было почти никакого:
мать настоятельница, по обыкновению, чехардила попами,
упрекая их в сребролюбии, в стяжательстве
и узурпации духовной власти,
а духовенство,
как кур во щи
оказавшись в женском монастыре
на голодном пайке
да при ежедневных изнурительно "уставных" службах,
старалось само, воспользовавшись "пререкательством",
унести оттуда поскорее ноги.
Вот как монахиня N. в "Плаче третьей птицы"
описывает изнутри
нравы монастырско Растеряевой улицы:
"Одна игумения со вкусом произносит: мои собственные сестры, а инокине, намекнувшей на крепостные порядки в монастыре, с обезоруживающим цинизмом ссылается на ответ в аналогичном случае преподобного Амвросия Оптинского: твое положение хуже – крепостные роптали, а вам нельзя.
Другая в знойный полдень, когда сестры после двадцатиминутного обеда возвращаются в поле окучивать картошку, не стесняется шествовать мимо них с книжкой к озеру, в сопровождении келейницы, понуро волочащей шезлонг и зонтик.
Третья в целях сугубого устрашения вызывает провинившихся на ковер после полуночи, вырывая из первого сна, как следователь НКВД; утром матушка, разумеется, отдыхает часов до десяти, в отличие от жертв, поднимаемых в пять, по уставу. Четвертая, выслушав неприятные для нее помыслы, направляет к знакомому психиатру, а та пугает курсом лечения известно где.
Пятая невозмутимо пресекает всякие жалобы на нездоровье: тяжело? терпи, умрешь на послушании – сразу в рай попадешь! Иногда тем и кончается: послушницу, страдающую тяжелой хронической болезнью, подлечиться не отпускали, а когда, наконец, благословили, оказалось поздно, и девушка скончалась, правда успели постричь, в больнице. Игумения, вопреки ожиданиям сестер, ни виноватости своей, ни раскаяния не обнаружила, напротив, возвращаясь с кладбища широко перекрестилась и удовлетворенно молвила: «слава Богу, еще одну проводила!»."
http://www.feofila.ru/plach_tretyey_ptitsy.htm

Вызвонили меня три ученые инокини-поломойки
(забирать их из монастыря) спустя неделю
опосля деспотно-поповского расслабону.
Семь дней на коленках они в архереовых покоях,
с утра до поздней нощи,
затирали с персидских ковров
поповьи блевотины,
прежде чем прийти к такому
отчаянному решению.
Решение сие поставило меня в полное недоумение:
во-первых, куда-то на ночь глядючи
(под мелким дождиком в осеннюю непруху,
когда и хозяин собацу во двор не выгонит),
за 600-т верст от Питера переть,
чтоб пререкаться да артачиться
с егозливой матерью игуменьей
из-за московитых паспортов беглянок;
во-вторых, читать им что ли лекционный ликбез
про достопамятное житие
жеребячьего сословия - подумаешь, погуляли "толсто" -
попы ведь тоже из русского теста сварганены!
В-третьих, а куды бечь?
Возвращаться обратно в мир -
так любой из нас,
вкусивший хоть немножечко
жития постнического,
вернуться, так запросто, в прежний мир
уже не сможет: он уже и душевно, и физически
навсегда подсел на иглу самого
тяжкого дурмана и психоделического наркотика,
пускай и ничего общего не имеющего с евангельским христианством -
"опиума для народа".
Искать же "хороший" монастырь
(без ГУЛАГовского распорядка
и колхозного домострою,
с благостливой игуменией) -
да где такой в начале 90-х
и сыскать возможно было?
Ведь в печальственном "Плаче третьей птицы"
практически все и списано с натуры,
из реалий тогдашне
"небывало духовного возрождения":
"Христианство вместо неисчерпаемого источника живой воды становится сводом правил, инструментом подавления, а человек по отношению к такому Богу всегда занимает позицию раба или бунтовщика; стоит ли удивляться, что в стране, пережившей социализм, любому общежитию угрожает сползание к зоне; всемогущий идол, называемый Богом, используется для принуждения, для воплощения принципа «я начальник – ты дурак»...
Настоятельница обводит яркой помадой нос виновницы, чтобы предать позору за разбитый носик чайника; за грубое слово заклеивает скотчем рот; вешает на грудь доску с надписью я ропотница; игуменская власть практически безгранична: ни тебе контроля, ни отчета, ни профсоюза, ни вышестоящей организации; соблазн господствовать над наследием Божиим велик, а человек слаб, потому и надувает щеки, став начальником, наказывает, угрожает изгнанием, изощренно смиряет, т.е. подвергает унижению, которое никогда никого не исправляет, а, напротив, порождает скрытую злобу, лукавство и прочие неблаговидные свойства извивающегося под прессом червя..."
http://www.feofila.ru/plach_tretyey_ptitsy.htm

Стоическое борение
супротив искушений церковенных
трёх ученых инокинь,
а за барско-владычним столом - ещё и половых,
смутительно поколебалось
на деспотном сабантуе,
устроенном в монастырских стенах,
в честь заглавного епархиального благотворителя,
в прошлом - типичного советского директора
с партбилетцем в кармашке,
а в начале 90-х - хозяина уже целой ликерно-водочной империи,
поившим огненной водой
чуть ли не пол-матушки России,
но и не забывавший отстёгивать
часть пенязного ручейка
на возрождение Святой Руси.
Обмывали на том Валтасар-духовном пиру
вручение водочному королю
очередного церковного ордена,
причем по всем правилам
совдепно-номенклатурного церемониала:
тянул тот церковный орденок
сам виновник торжества,
зубами из стакана
до краёв залитого водярой.
И поскольку спиртовых боеприпасов
было завезено немерено,
то после многочисленных здравиц и многолетий,
упились все - и "дорогие гости", и сам виновник,
и иподиаконы, и сопровождавшее деспоту духовенство.
Упились уже по нашему, "по православному",
вплоть до "морды в салате"
и возлежания без задних ног под столом.
Одному из митрофорных протопопов,
по малой нужде
уже на карачках выползшему из архирейских покоев,
с бодуна сбрендилось ещё
и собственный наперсный крест "с брюликами"
нацепить на шею
монастырскому козлу.
За каковым по монастырскому двору
честные насельницы,
ещё и гонялись битый час,
а Его Высокопреподобие Козел,
очевидно восчувствовав
дарованную ему духовенную высоту
и снизошедшую на его рогатую милость
протопопскую благодать,
ни на какие посулы не давался,
горделиво блея
то с верхотуры китайской горки,
то взгромоздясь на выгребной шит
монастырского нужника...

Как и подобает то воительницам Христовым,
три подруги, три ученые московитки,
три монастырские инокини
всё достойно претерпеваша:
и то что на их глазах
монастырские здания семнадцатого веку
не подвергали разумной и тщательной реставрации,
а немилосерно хрущебили,
растесывая оконца-бойницы,
сбивая с соборной крыши закомары.
Выдержали они и то, что первым делом,
ещё даже до восстановления храма,
силушка монастырской рати
была брошена на возведение
архипастырских покоев:
сами они спали вповалку
в нетопленном трапезной,
обрастали вшами и чирями,
зато в митрополичих хоромах
стены обивались сирийской парчею,
красного дерева двери
инкрустировались златом
и наборной паркет выкладывался
бразильским орехом, кумару и тайгервудом.
Однако, главное искушение
поджидало их впереди,
когда владыченька митрополит
повадился привозить в эти хоромы
"благотворителей святаго храма сего"
(на то лихое и голодное времячко -
бычьешеих бандюганов да братков)
и, очевидно, радея об их
благом и скором воцерковлении,
устраивал для сих церковных спонсоров
в монастырских стенах
лукулловы пиры,
а сами ученые инокини
архипастырски благословлялись на тех
церковенно-духовенных пикниках
в качестве халдейных подавальщиц.
"Пришли мне йетих!" -
"Будут, святый владыченька, как раз Йети самые!"
http://www.liveinternet.ru/photo/kalakazo/post20940566/

[700x525]

Вызволив, с милостиваго благословения
матушки игумении,
монастырских лошадушек
на добрых два часа
от тяглово-ишачьего послушания
и даже постоловав их
в одной из тьмутараканских рестораций,
я и сам не мог понять,
что же меня в их повествовании
так покоробило?
Монастырское житие их
(за ширмою, отделяющей храмовую "святая святых",
в нетопленой, и с грибковыми разводами по стенам, трапезной)
было для того славного времячка вполне "типическим" -
так подвизалися "тьма тьмы" насельниц
сотен и даже тысяч
тогдашних обителей.
Также и весьма скорым - "без году неделя" -
было пострижение
совсем юных ещё насельниц
в "малую схиму":
с преподанием обетов,
из которых самым заглавным из них
почитался обет "послушания"
матери игумении
даже до самой вольной смертушки.
Сама мать игумения,
тоже по тогдашней "традиции",
была произведена на степень "матери духовной"
из деспотных поломоек:
существо крайне злопамятное, стервозное
и весьма крикливое,
никогда Ивана Лествечника не читавшее
и почитающее своим долгом,
прежде всего, гнобить "гнилую интелихенцию",
смиряючи послушниц, с двумя высшими
и владением пятью языками,
на самых черно-тягловых работах...
http://www.liveinternet.ru/photo/kalakazo/post18652298/

[700x478]

"Соломон Волков. Диалоги с Евгением Евтушенко".
В трёхчасовом одноголосии
умиляют авторские лакуны и пиитные "вычерки из памяти":
Евгений Евтушенко, доселе прекрасно помнящий
все приёмы, устроенные в его честь,
и все фуршеты, где его угощали,
ни единым словом не обмолвился
ни о своем поколении,
ни о сотоварищах по литературному цеху.
Вот как об этом пишет Андрей Морозов:
"Да, полторы серии из трех про его отношения с Бродским, чуть-чуть про жен, пол-серии про двух Кеннеди, штрихами про Фиделя, Вьетнам, Хрущева... Но ни слова - ни одного! - про поколение шестидесятников. Случайно? Почти до конца прошлого века тема шестидесятники считались чуть ли не предтечей перестройки, жертвами застоя. ЕЕ активно использовал этот термин в своих выступлениях, статьях. Но в фильме она совсем не прозвучала. А ведь не секрет, что в 90-е годы с ним прекратили всякие отношения и Аксенов, и Вознесенский (оба лично говорили мне про это), и Ахмадулина..."
http://amorospb.livejournal.com/506809.html
Ни словом не помянута и причина по коей, Евгений Евтушенко
стал становиться в том кругу "нерупожатным",
а именно история 1979-го года
с выпущеным в самиздате
тиражом аж в 12 экземпляров альманахом "Метрополь".
Сам Евгений Евтушенко в том начинании предусмотрительно не участвовал,
зато на всех участников обрушились репрессии:
Евгения Попова и Виктора Ерофеева исключили из Союза писателей СССР,
остальным перекрыли кислород.
Евгений Евтушенко клялся и божился,
что он ляжет костьми за друзей-соратников
и "в знак протеста"
тоже выйдет из Союза,
однако никуда так и не вышел,
а, оказавшись за бугром,
раззвонил по всему вольному Захиду,
что советская литература - самая свободная в мире,
никакой цензуры у нас нету,
и никому из писателей рот в СССР не зажимают...