Одна из многообещающих вариаций
для курсанта младого попа -
это предложить
(и снова - "с пылу, с жару")
свою руку и сердце поповне,
дочке на выданье маститого протопопа.
Здесь можно убить сразу двух зайцев:
заиметь протеже в епархиальном управлении
(каковое уж точно, жительство в деревне
своей родимой доче не подсудобит)
и получить матушку - дальше уже и некуда -
из сугубо церковной среды.
Однако на поверку, юная поповна
оказывается существом холеным,
балованным, мирским и весьма властолюбным:
её мать-попадья всю семейную жизнь
вила веревки из отца протопопа,
ежедневенно намытывая его душевные жилы
на свою дамско-деспотную десницу.
Так разве не тот же самый удел
унаследует и яблуко от яблони?
Юная мать-попадья почти сразу же обращается
во всегда "болящую" (все попадьи болеют),
работать она не может,
что не мешает ей вести жизнь,
поглощенной токмо собою
типичной куклы Барби,
посапующей в охотку до полудни,
и деля мирской день меж
салоном красоты - причесоном, мани-кюром, педикюром,
шейпингом, шопингом -
на что младо-поп, высуня язык,
и носится по требам,
заробляя соответственные мани-мани.
К вечеру, едва живой придя домой,
он лицезреет свою попадью,
занятую пилением своих,
и без того вострых, коготков
и - шаром покати - обеденный стол:
"Ежели хочешь пожрать - готовь сам,
а я у маменьки пообедала!"

Для соборного батюшки двадцатилетки
свершаемое им таинство венчания -
весьма знаковое для всего его существа,
поскольку это и его тоже "Ахиллесова пята".
Бурсаки женятся, по обыкновению, впопыхах,
бестолку и расстановки,
в силу того, что им в конце курса
сделано предложение,
от которого они не могут отказаться:
свадьбу будущего "паси овец пастыря"
от поповской хиротонии
отделяет порой неделя,
как это случилось в драматической семейной судьбе
и отца Иоанна Кронштадского,
и патриарся Алексия Ридигера.
За "Исаия ликуй"
следом на венчании поют "Святии мученицы",
что в народном сознании
и олицетворяет собою суть "брака по-русски":
супруги - это прижизненные страстотерпцы,
брачующиеся вовсе не на радость,
а на одни токмо страдания.
То, что института семьи в России уже не существует,
заметил первым в 80-х годах девятнадцатого веку
ещё Василий Васильевич Розанов.
Увы и ах: не было и нет семьи зачастую
и в поповской среде...

Венчание в соборе новой генерации
Наркисс Наркисычей и Кукол Барби
наблюдать с близиру - весьма печальственно жалкое назирание:
не ведают, как в храме и шагу ступить,
зато все знают, что на растеленное у аналоя
белое полотенце
надобно ступить самой первой:
кто из молодоженов ступит первым,
тот и будет первенствовать и в доме, и в семье.
"Жена да убоится мужа своего!" - окончание апостольского чтения
восприемлется всеми с кривой усмешкой:
"Ещё чего, этого пай-мальчега, да и мужа объевшегося груш ещё и бояться?"
Молитвы, читаемые священником: "Венчай их в плоть едину!"
и имеющие отношение к добрачному целомудрию,
абсолютно не к месту - добрая треть барышень в фатах
и туго утянутым пузом
уже на сносях и весьма близки к разрешению.
"Живота просиша у Него, и дал еси им!" - вот уж точно.
Однако самая церковная "веселуха"
починается когда (то ли от волнения,
то ли от близости срока)
под невестой образуется лужица: отходящие воды,
ниспадающая в обморок мамзель,
и никто из родителей и дружек
не ведает куды бечь - то ли за скорой,
то ли за доктором...

После одной ходки покойников
в трудодни соборного попа-бойца
починается заглавный вахтенной этап - венчания.
В питерских соборах венчали и продолжают венчать скопом -
по шесть-восемь пар единовременно.
Все младожены, как правило, люди с улицы,
вместе с венчанием
и первый раз в своей сознательной жизни
оказавшиеся внутри церковных стен.
Ежели оглашение накануне крещения невозможно
только потому, что один расплакавшийся младенец
заводит всех остальных,
и этот ор не перекричать уже никак,
то у брачующихся тоже времени в обрез:
в ресторации столы накрыты
к определенному часу.
Дай Бог, чтоб их за полминуточки
научить правильно креститься
и за пять (ежели обнаружатся вдруг нехристи)
крестить, не попортив при этом
даже их салонных причесонов.
Как правило, все эти венчанные браки:
"что Бог сочета, то человек не разлучает" -
распадаются через год-два,
Но от священника, какой с пяти утра на ногах
и к двум часам дня уже весь в мыле,
требуется весьма весомая бдительность
и совсем по другому поводу:
не перепутать и не уронить на пол
чье-нибудь кольцо (дурная примета),
не перетасовать имена
и, самое главное, под конец (вместо "Многая лета!")
не возглаголать "Вечную память!",
на что послушливой хор
ея весьма радужно
брачующимся и поет...

Следующее недоумение юной попа-лошадушки,
натаскиваемой на соборной самотаске, это - отпевания.
Семь-двенадцать за раз гробов,
сам чин отпевания, по укороченности
более схожий с литией,
и плюс ещё три десятка "заочных отпеваний",
причем, на все сто, это - "немоляки":
бывшие коммунисты, комсомольцы,
так и нераскаянные афеисты,
зачастую угорелые от водяры,
мальчеги, отправившиеся в полный улёт
от Гер-Герыча передозы,
да и просто самоубивцы,
коим и поют, безо всякого разбору, "со святыми упокой".
Снова Его Высочество - Церковенной Проходной Двор,
иль "не ради Иисуса"
так именуемое "коммерческое православие".
Причем практика заочных отпеваний -
в поднебесии,
окромя русского православия -
нигде более и не встречается.
Да и возникла она токмо
в годы Великой Отечественной,
в силу неистоваго богоборчества в Красной армии.
Война в 45-м окончилась,
а манера заочно отпевать
укрепилась в отечей церковности,
как уставная норма.
"Слава Богу, - скажет мой читателю, -
что не отпевают покамест некрещенных!"
Ошибаетесь, други моя,
ушлый поп "ради хлеба куса"
и мертвого даже заочно окрестит
и "во блаженном успении"
над ним пропоёт...

"Святая Русь крещена, но не просвещена!" -
заглавный нерв творчества
академика Евгения Евстигнеевича Голубинского,
постоянным лейтмотивом
проходящий сквозь его "Историю русской Церкви",
сначала горечливо был повторен Николаем Лесковым,
а затем, пред богоборной русской революцией,
и вовсе позабыт вместе с именем его автора.
Евгения Голубинского, как и его критической методы,
в русской богословской мысли,
как и в русском православии,
никогда не любили,
хотя, именно он первый
на фоне историков-глянцевиков
и возглаголал о порочности,
сложившейся в отечьей церковности традиции -
крестить без евангельского просвещения.
Именно только сие и объясняет
причины многовекового русского "двоеверия",
силу язычной землицы
в ткани национального "христианства",
бытовой жестокости, чиновного произвола
и того, что Николай Павлович Романов
выразил одним токмо монарше сарказным словесе:
"Крадут-с, все крадут-с!".
"Крещение без просвещения" отчасти и изъясняет
богоборную беспощадность
страшного русского бунта октября 1917-го.
Массовое крещение Руси,
без всякого надлежащего просвещения,
снова повторилось в самом начале 1990-х
во вдупель разворованной державе
с ещё большей безответственностью
и наступанием на старые предапокалипсные грабельки...

Новоначальному соборному клирику,
первый раз попавшему
в плотно утрамбованую крестилку,
есть от чего схватиться за свою попа-головушку:
никто из крещаемых, их сродников и восприемников
не ведает ни "Отче наш", ни "Символа веры".
Все стопроцентно уверены,
что крещение - это не таинство вовсе,
а только старинный ритуал,
в силу своей древлеписанной архаичности
ещё вызывающий у собравшихся
приступы сарказного смеху:
"Дуньте и плюньте на сатану!"
Публика почище и пообразованей -
в совершаемом акте крещения
сознает некую причастность
к исконно национальной традиции.
Народ попроще - магическое действие,
сродни язычному оберегу иль заговору.
Никто в жизнь во Христе не верует,
а покрестившийся во Христа государев чиновник,
в силу вящей набожливости,
сбирает откаты уже не в десять как безбожницы,
а во все тридцать процентов:
ему же ведь на мать родимую Церковь
отстёгивать тяперича потребно.
Домашний стол уже накрыт,
батареи из водочных бутылей откупорены,
с шеи крестившегося малыша крест снят
и повешен, в лучшем случае, на стенку -
этим, собственно, и заканчивается
семейный поход у православную церкву:
"Finita la comedia..."

Православный гегемон,
как сельди в бочке
набивающийся в соборной крестилке,
явление уникальное.
По едкому поповскому юмору -
это те самые "захожане",
какие в православном храме за свою жизнь
появляются токмо дважды: "вперед головой",
когда их во младенчестве
мамочки приносят креститься,
и затем уже только "вперед ногами",
в деревянном ящике,
чтобы пропеть над ними "Со святыми упокой..."
Это представители, как я уже где-то поминал,
не постхристианского социума,
а все того же богоборно-обезбоженного постсовка.
Крестные родаки,
ныне за младенцев
"сочетавающиеся со Христом" -
это всё те же "строители коммунизму",
во время квартальных авралов
молотком вбивавшие шурупы
в собираемую мебель,
а на сборке советского автопрома -
ловким ударом молота
втюхивавшие болты
в московитые "копейки", "тройки", "семёрки", "десятки".
В соборной крестилке они сподобляются
от "паси овец пастыря"
аналогичного их ратному труду
столь же халтурноаврального крещения:
за пятнадцать минут
шустрый соборной многостаночник
умудряется покрестить
пятьдесят вопиющих обливанцев и окропленцев...

Ежели с литургическим "непоминовением"
ещё как-то мирится поповская совесть,
то от практики огульно-стадных крещений
возникает невольно когнитивной диссонанс.
Ведь нигде в матушке России -
ни у иконоборных баптистов,
ни у отвергающих Святую Троицу пятидесятников,
ни у чающих вот уже скорого апокалипсису адвентистов,
ни даже у русских католиков -
нет православного обихода "наша церковь - проходной двор".
По воскресениям в соборную крестилку
отечьего мильонника
набивается человек иногда сто,
а в начале 90-х их все триста насчитывалося
(вместе с мамочками
да крестными родаками) -
попробуй объясни им,
что с седняшнего дни,
прежде чем дать им
царковный оберег и защиту от дурного сглазу,
им, вечнобеременной на сносях,
толстый "попоря на мерседесе",
будет целую пред этим неделю
вешать на уши всякой "опиум для народу":
"Э нет, мы так не договаривались:
чем, собственно, корзина религиознаго потребления
отличается от общепитовской?
Да ни чем: товар - пенязи и непременной, взамен пенязей, крестильной оберег!"
А потребитель, в том числе и церковной, всегда у нас прав...

Проскомидийные записки
ещё и потому игнорируются попа-лошадушками,
поскольку износятся в алтарь
от свещного ящика: "Ежели бы священнику
прямиком в руце записочка бы попала
да ещё бы с личной пенязной благодарностью - одно дело,
а другое, хе-хе, из кассы,
куда ещё небося одни нехристи записаны.
Вот пущай сами в кассе за немоляков и молются!"
Зарплата во многих российских соборах,
несмотря на- с кровью из носа -
непрерывный конвейер
и доселе составляет пять тысяч деревянными
или 160-т зелеными -
ни в день и ни в неделю, а в месяц!
И не попу-одиночке,
а обремененному немалым дитячим выводком
и неработающей попадьею.
И сумма сия именно такова
не токмо потому, что
и сам деспота настоятель
последний раз в булочной бывал
где-нибудь в середине 80-х,
а ещё и потому,
что по владычне циничному убеждению:
"Попа, как и волка, ноги кормят..."

Определяющим в соборном курсе младого попа
являются, конечно же, старшие собратия -
попы-многостаночники -
герои соборного труда.
Именно они показывают пример,
как и раннюю литургию Василия Великого
можно отслужить за двадцать минут,
и проскомидию свершить за пять,
покрестить сотню орущих младенцев за десять
и шесть пар, брачующихся
единовременно, повенчать
за двадцать пять минуточек.
Старое и родом западенское духовенство,
на моей памяти,
литургические "тайные молитовки"
честно вычитывало заранее, на часах,
а то и вовсе на вечерней службе,
зато гнало божественную литургию
с экспресной скоростью.
Записок, поданных на проскомидию,
как и горы заздравно-заупокойных сорокоустов,
"годовых" и "вечных" поминовений,
как правило, в алтаре никто не читает -
"некогда", да и нет при конвейерном ритме
никакой возможности,
и на что у опытных попа-зубров
всегда находится духовное,
для поповской совести, утешение:
"Ничего, ангелы за нас прочитают!
Даже Иоанн Кронштадский и тот, глядючи на горы поминовений,
только крестил их честною десницею,
приговаривая: "Помяни, Господи, их же имена Ты Сам веси..."

Как шахматные х-фигуры,
опытной владычной рукою
расставленные по епархиальным углам и закоулкам,
приходское духовенство
лицезреет у себя в храме
своего честнаго ебискупа
не чаще разу в год,
и это явление деспоты народу
для прихода сродни
"трусу, потопу, огню, мечу, явлению иноплеменника"
вместе взятые.
Клирики же кафедерального собору
имеют счастие "молиться"
со своим драгим "ангелом церкви"
каждые субботу и воскресение:
"Деспота Евстрафьюшка уже с утреца был не в духе:
не с той ноги, видимо, встал,
да и чувствовал себя на жирную двойку,
и потому его рёв из алтаря,
заскубленно отделённый от собора
высоченным осьмнадцатого веку семиярусьем,
вполне распознаваемо
доносился вплоть до свещного ящика.
Во время Херувимской
поданное ему "холодное" кадило
владыченько метко
метнул в протодиаконское междуглазие.
А протокольное: "Христос посреди нас!"
произносил с таким зыком,
что целовавшее его десницу
сослужащее ему духовенство:
"И есть, и будет!" -
съёживалось до размером кроликов,
трепетно созерцающих
разинутую пасть
агроменного удава.
Во время анафоры деспота умилённо всхрюкнул
и после освящения Святых Даров,
наподобе Иоанна Кронштадского,
благоговейно распластался пред ними
своим семипудовием
на добрыя минут десять.
Причащался он - "да не в суд и осуждение" -
со слезами на глазах,
однако, разоблачаясь после честно отслуженной обедни,
на замешкавшегося иподиакона
его ещё больше взорвало,
и он стал в алтаре
кидаться уже всем подряд,
палицею метко подбив правоглазие
соборному ключарю протопопу.
На амвон он вышел багровым,
но вполне умилённо,
упираясь на деспотный посох,
разлился сладкогласным соловьём
на тему: "Новую заповедь даю вам: да любы имате, друг для друга".
Сначала всхлипнула одна бабулька,
потом другая,
и следом весь народ Божий,
вытащив кургузыя платочки,
обиленно заслезоточил..."
http://kalakazo.livejournal.com/466177.html

Настоятелем кафедерального собора
(как впрочем, по последней моде,
и всех других градских храмов) - хозяином,
является особа,
освященная двойной благодатию
и посему носящее звание
с двумя превосходными степенями - Его Высокопреосвященство.
Преосвященные деспоты, как и все прочии начальники
в родимой сторонушке,
делятся на злых и просто болящих,
на зело гневливых и просто раздражительных,
на самодуров и на помпадуров,
на злопамятных и на злокозненных,
отчего хрен редьки не слаще.
Сам "дорогой и всеми любимый владыченька",
ежели и был на пути к деспотству
священником, то, скорее всего, паркетным;
поповского пороху не нюхал,
приходской жизни не ведал
соборной лямки не тянул,
посему и смотрит на подвластных ему попов,
как на отборный сброд,
состоящий из одних токмо
филонщиков, симулянтов, прогульщиков,
запойных пианиц, раздолбаев и
отъявленных циников и негодяев:
"Посередь храму, на подставе,
стоит восьмипудовая баба,
поперёк - соразмерная своему росточку,
в блескучей парчи платье
и сверлит попов
свинячье заплывшими
злыми глазенапами -
это и есть тот самый их
Главный колдун,
какому оне - маленькие волшебники -
столь подобострастно и служат.
С утра деспоту уже кололи,
в предупреждение диабетной комы,
прямо через парчу,
но всё одно, тягучее раздражение
только стремительно нарастает,
и пока протодиконы дружно кадят
его три по трижды,
семеро юных бугаёв,
нагловато разпихивая
прихожан святаго храма сего,
разбрасывают круглыя половики
с орлинным двуглавием,
а духовенство по-медвежачьи,
в страхе оступиться,
трепетно вытанцывывает вкруг него
барочныя вензеля;
владыченька, перебирая чёточки,
выбирает жертву для
севоднешняго раздолбай
показательного разносу.
В день съедая просфору,
сей знаменитой аскет и постник
закусывает её попом.
Он их породил,
он и вправе
любого из этих студней,
на Божьей трапезе
яичницей
и размазать по стенке..."
http://kalakazo.livejournal.com/461829.html

Служение Богу и Церкви
в соборном исполнении
зачастую оказывается служением
Его Высочеству Конвейеру,
в каковой впряженные попа-лошадушки -
всего лишь легко заменяемые
винтико-шпунтики
со своими авральными буднями
и ежедневенно, незримыми для миру,
стахановско-трудовыми подвигами.
Самое главное табу
соборного домострою - нельзя болеть,
то бишь в переводе с церковно-олбанского -
нельзя филонить, симулянтничать
и отлынивать от вытягивая соборной лямки,
иначе озверешие попа-коняги
съедят соратника без соли и перцу.
Вот как эти соборноратные трудодни живописует
достопочтенной triponaciy,
"В исповеди у озверешего батюшки":
"Отец Глеб уже отслужил раннюю литургию . Покрестил 10 человек. Теперь ему надо бежать на позднюю, исповедовать народ. Один из батьков их прихода в спальном районе Москвы от этой мерзкой ноябрьской погоды заболел напрочь. Другой – задерживался в приписном храме : то ли требы какие, то ли косит, типа «устал». У отца Глеба голова раскалывалась с утра, теперь она превратилась в какую-то гранату с выдернутой чекой, которая не может ни взорваться, ни оказаться всего лишь учебным муляжом.
Густой бас дьякона возглашал уже Мирную ектенью, значит, начали чуть раньше. Батюшка с ужасом поглядел на толпу исповедников: « понаехали, блин, с дач своих и всем причащаться теперь срочно надо» - пронеслось в его полувзорвавшейся голове..."
http://triponaciy.livejournal.com/143680.html

Попадающему в качестве клирика
под своды градского собора -
двадцатилетнему и токмо что
руковозложенному попёнку -
предлагается позабыть
всю ту галиматью,
каковую он зубрил и долбил в бурсе,
и начать поповский всеобуч сызнову,
поскольку в соборе установлены
свои неписаные правила
и свои, Бог весть когда
воспринятые законы.
У рядового соборного священника
поповский трудодень починается
с половины седьмаго утра:
поскору облачившись
и свершив проскомидию,
в семь утра он уже должен
возгласить "Благословенно царство...",
положив начало ранней обедни.
Следом за отслуженной ранней литургией
потребно за двадцать минут покрестить
пятьдесят орущих глоток,
а за поздней обедней,
столь же расторопно - до "Отче наш" -
принять исповедь у 300-т бабулек.
Сразу же за поздней следуют
отпевания, панихиды, молебствия,
плавно перетекающие в венчания.
А вслед за чередой венчаний
пора уже, в шесть вечера,
и вечерню с утреней починать,
каковые старое духовенство
служить весьма тяготится,
возлагая сие бремя
на плечи исключительно младых и здоровых...

Мечта любого будущего "паси овец пастыря",
ежели бурсачья премудрость
совсем не отбила ему охоту
вступать в колокольно сословие -
это, конечно же, не настоятельство
в деревенском храме,
с вечно текущей крышею
и никоим образом не протапливаемом,
и где духовенство обедню служит
в шерстяных перчатках
с отрезными пальчиками,
а Святая Чаша на престоле
к концу литургии
покрывается ледяною корочкой.
Мечта любого бурсака - это, конечно же,
всегда теплый и всегда кормовой
кафедральный собор,
и в связи с ускорившейся нынче
ротацией служилого духовенства,
вполне реальная.
По младости никто из батюшков
и не задумывается,
что его тоже впоследствии,
и в свою очередь,
могут выбросить на церковную помойку
иль, как загнанную попалошадушку,
отправить на живодерню:
"По сприключившемуся с нами ранжиру,
можно частенько встретить в отечестве нашем
епископа-чинушу,
с суховатой металикой в голосе
и призмой вороха входящих и исходящих бумаг,
через каковые он и обозревает живую жизнь,
и по творимому количеству коих
и меряет благополучие
епархиальной жизни,
а талант истового поповства
всегда находит в одном только умении -
по форме, каллиграфно и правильно
составлять прошения.
Попадается и старый тип епископа-барина,
какой епархию считает
даденной ему на откуп вотчиной,
какая беспременно должна холопски
пред ним прогибаться,
таскаться за чубы,
сама себя пороть на конюшне,
вилять хвостиком
в знак вечной благодарности владыке
за то, что он только у них есть,
постоянно доиться и отстёгиваться:
попы усиленно стригут свою паству и
на прокорме содержут
стригущего их ебискупа,
а ебискупов стрижёт уже сам Святейший...
Водится у нас и тип епископа-фельфебеля,
с командным зыком,
погонами под рясою,
выстраиванием во фрунт
и убеждением, что загнанных на учениях пополошадей
тут же, за ненадобностью,
и сдают на живодёрню.
Появился и ширящий свои ряды
тип епископа-барыги,
у какого - непременно свой есть бизнес
и какой даже попадей готов сдать в дом терпимости,
чтобы и от них была бы хоть какая-то польза.
Церковну вотчину свою
они представляют
большущим пылесосом: черным налом,
утаённыя от налоговиков,
денежки всасываются
и уже очищенныя, чрез
на бумаге проводимое
восстановление церковных руин,
уложенныя в стопочки и
перевязанныя подобающе,
в кейсах да дипломатах
наличными
среди хозяев жизни и расходятся.
Появился нежданно и тип епископа-гопника,
втихаря подымливающего травкой,
какой временами и сам косеет
от игрищ в новостатусно ампломбство
и обалдевающе всё никак не может к нему привыкнуть.
Со сленгом и ненармотивом,
на смеси каких он не ругается,
а просто разговаривает с челядью,
ежели надобно - кулачным правом и распальцовкой,
отправленного братвой во епископы,
из-за брутальной неспособности
к стоящей работе
и патологичной склонности
к мистицизму и суицидальной малахольности.
Есть ещё и вид смеси из энтих типажей,
наподобе царской водки или пороху,
какой, при 32-хзубой улыбище,
елейной скоговори "Спаси Господи" да "Спаси тя Христос"
с первого встречного поперечного,
непременно ещё с живого,
три шкуры сдерёт...."
http://kalakazo.livejournal.com/139047.html

Ничто так на поповскую сущность
не действует развоплощающе,
как биение и постук копытцами
во архиреовом стойле.
Царедворство при владычном дворе
является лишь школою Яго
при деспотном Отелло.
Да и сам ебискуп, как в сахарный сиропец
погруженный в кутейное лукавствие,
хорошо знает цену
поповским прибамбасам:
"Игра в дочки-матери
любимого чадушки
вызывала у деспоты Е.
лёгкое подташнивание.
Ещё первый встретившийся
в его жизни священник,
ему, семилетке, говаривал:
"Не приведи Господь
тебе когда-нибудь
довериться попам!".
С тех самых пор
будущий деспота
попам и не верил,
никогда, даже на исповеди,
не открывал им своего сердца и
все эти "уси-пуси", "у-тю-тю"
и прочия поповския
"тиатральныя прибамбасы"
вызывали у него
только рвотный позыв
своей приторностью и
нарочитой фальшью.
Но что поделаешь:
куда ж без попов-то денешься:
"Хоть и гавно, но своё!"
Ни один клан, ни одно сообщество
так не разобщено,
как сословие русского духовенства!
Зыркнешь на них горгонным поглядом,
рявкнешь по-фельфебельски разок
и бери толпу,
всех этих трясучих студней
тепленькими,
всех до одного.
"Хрусть-хрусть!" - доедаешь одного из них,
без соли и перцу,
а сами братаны-батюшочки,
потираючи пухленькие ручки,
злорадственно ещё и одобряют:
"Выскочке - собачья смерть!"
И ни един из них,
николиже,
в жисть
не вступится за другого собрата.
А утопающего батька
сама братия
ещё от края лодки
баграми будет и отпихивать:
"Падающего - подтолкни!" - кто это сказал?
Должно полагать, что кто-то из поповичей..."
http://kalakazo.livejournal.com/462399.html

Ещё одна возможность для младого батюшки -
это "попасть в случай"
и, заведя дружбу с архиреем,
стать владычной тению:
"Деспота Е., благословив починать всенощную,
сам грузно плюхнулся в креслице,
а его духовное чадушко,
несмотря на свою вечнобеременность,
переломилось надвое,
присоседившись у владычных ног:
всего несколько лет назад
он - универный выпускник,
блестящий знаток
светской премудрости -
был строен как тополь,
но неуёмное
на ниве церковенной жатвы
полагание себя за други своя
вскорости его наградила
отечными ногами, сердечной жабою,
сдобенной рыхлостию
и инсулинозависимым диабетом.
Протоиерей N.
куртизанно пожирал владыку
несводимоглазным обожанием
и подобенно любимому апостолу
делал вид,
что готов по-сыновьи возлечь
на деспотныя панагии.
Всем, чем он ныне обладал -
всеми наградами,
щирыми земными закромами
и особой приближённостью
к деспотном ушам -
он целиком и полностью
был обязан владыченьке.
Но при виде деспоты,
и даже при одном токмо
воспоминании о нём,
у него душа
из области сердечной
с хребетным холодком
неотвратимо медленно
опускалась в область пяток.
Деспоту он всё также боялся,
как и в самом начале своего церковного пути,
по-заячьи продолжал
пред ним трепетать и
всё также его про себя
дерзостно ненавидеть:
"Мурлым-Мурло ведь,
мелочное, всегда злобное
и мелко завистное чудовище,
фельфебель на седалище Моисеовом,
церковный Герострат,
кистью варвара
благословивший записать
иконописныя шедевры Мастера", - думал он,
столь же несводимоглазно,
в знак согласия,
кивая владыченьке
своей послушливо буйной головушкой..."
http://kalakazo.livejournal.com/462302.html

Совсем махонький цикл эссе Сельской Златоуст -
http://kalakazo.livejournal.com/tag/Сельской%20Златоуст
достаточно мне дорог,
поскольку писан был
с моего старого друга,
буквально с натуры.
И близок ныне потому, что в нем первом
я зафиксировал следы
типично поповской нескладухи:
"И через годика так два али три
я заставал нашего Златоуста
на поповской завалинке
посередь кладбищенских крестов,
с пивной бутылью
и слипшимся от
"кильки в томате"
листком "Печёрской правды",
по какому он нудно разглядывал
очередной кроссворд.
Среднегреческой,
какой он пытался уже
в третий раз одолеть,
никак у него "не шёл"
и, застряв очередной раз
на "двойственном" да
"дательном дополнительном",
он с ещё большой неохотцей выбирался
в засушливо поле -
служить заказной молебен
о ниспослании "дождя мирна к земли плодоносию".
Скороговоркою и уже без всякого пафосу
он гундосил слова молитовки,
но, что удивительно,
не успевал он и его бабули
доскакать до своих избёнок,
как хляби небесны разверзалися
и заливали их до последней нитки.
Но сие чудо бабки относили исключительно
к чудотворной силе собственных
десяти рублёв:
за пятёрочку заказав молебен у попа,
а другия пять всучив за одновременны старания
местной знахарке Марье Антоновне.
Предыдущий поп, из западенцев,
всех к ней лечится-то и посылал,
и сам даже пробавлялся ея заговорами,
когда его праву руку
уж больно починало ломить
на осенню непогодицу...
А время в деревеньке той
могло вдруг остановиться,
и сам батюля в нём замотареть
и застыть в нелепице,
так что догаравша пахитоска
незаметно выпадала из его десницы,
а розову от томату газетёнку
драл уже немилосердно -
старательно "дочитывал",
доразгадуя кроссвордец -
ерепенисто урчливый
кот Хризостомус.
Огородец их зарос чертополохом,
неизвестно куда подевалась корова
и куры несушки.
Сама мать попадья - она же и кормилица,
до вечеру дневала в школе,
выпинывая из классу вместе со стульями
ершистых непосед,
без проходных-выходных
выпахивая на две ставки
и литературу, и русский язык,
и ещё заодно и
физкультуру и обществоведение.
А сам "содержант" - наш златоустнай батюшка,
служил уже в неохотку,
с тоской дожидаясь воскресения,
из-за чего ему приходилось,
обычно уже спавшему до полудни,
рано просыпаться.
Проповеди про "частое причащение христиан"
с амвону он уже не толкал
и вообще уже ни о чём не проповедовал
к вящему удовольствию
своих бабулек:
"Слава Тебе, Господи, перевоспиталси!"
http://kalakazo.livejournal.com/115335.html

Для выпускника курсов младого попа,
ежели у него нет длинно-власатой длании
папеньки протопопа,
имеется весьма скудной выбор
вступления в поповскую должность:
это или токмо четыре стены
и мерзость запустения
на месте святаго храма сего
в захудалом городишке:"Давай возрождай,
подымай, братец, во славу Божию!"
Или это - ссыльный деревенский храм,
с двумя бабулями на крылосе
и таким же "святым сустатком"
в самой церкви.
Вот как это на моей памяти
происходило в 70-х:
"И превратившись в батюшков,
мои приятели с лёгкостью
раставались с чем-нибудь, вроде Русского музею
и их гадюшниковой спёртостью и
невыносимой уже духотой,
оставляли свои насиженныя квартирки
с прокуренными вусмерть кухоньками
(очевидицами, вплоть до ломания табуретов,
ночных разговорцев да
безшабашной спорливости)
и перебирались с семействами в псковскую глубинку -
в деревенский домик с прогнившим полом и
ледянной "дыркою" во дворе
заместо удобств.
И никто этого не замечал поначалу,
даже новоявленныя попадьи
неистово бросались от обрыдшей им
тщедушно городской цивилизации
в подобие,
правда книжно-попугайное,
а ля толстовства:
огородец, коза, а то ещё и своя корова.
Новоявленный батюшок
гремел с амвона Златоустом,
долбил кайлом и долбил
одичало одебелевшую скудь,
и казалось, что вот-вот
совсем немного осталось
до брызг живоносных
студённой жилы.
Служить он старался и на буднях даже -
вертел неистово
маховик духовного просветительства,
но скабарская чудь оказывалась
непробиваемо толстокожей:
как была испокон веку языческой,
более Господа
боявшейся сглазу и
соседки колдунии,
так языческой и по сю пору
она и оставалась.
Своего батька
чудь совсем всурьёз не принимала:
всё про какие-то он там паруса (parussia)
да синьку (sinergia)
с амвону безумолку несёт,
и как только десятибабочной
народец православный
безхитрастно подмечал,
что их батюлю распирает
Златоустово недержание,
оне дружненько разбредались и рассаживались
по храмовым закуткам -
судачить да шептаться о своих коровах:
"Пущай побрешет!"..."
http://kalakazo.livejournal.com/114705.html

[700x487]