Эта книга не отпускает меня. Мысленно я возвращаюсь в те месяцы, когда Ирэн Немировски или привычнее Ирина Немировская писала свой роман, уже предчувствуя, что грандиозный замысел вряд ли удастся воплотить. Роман по горячим следам. Когда-то Розанов писал о революции, что Русь слиняла в два дня. Париж в июне сорокового слинял за три. лавинообразное бегство запечатлела наблюдательная писательница, родившаяся в Киеве в еврейской семье. Так в капле янтаря иногда находят допотопных насекомых. В те дни все стремились покинуть Париж ввиду панических слухов и всё более сгущающихся новостей с фронта внезапно оживший "странной войны". Колонны немецких танков вспарывали восток Франции, как спустя год они будут вспарывать запад СССР. Уже смяли передовые немецкие части французское сопротивление в Шампани, где фронт завяз на годы в Первую мировую и ринулись всё расширяющейся пятерней черных стрелок на карте к Парижу. Бежать за Луару! Бежать на Юг! Бежать в Нормандию! Бежать куда-то, без смысла и идеи, подальше от столицы, которую немчура уже осаждала в "ужасный год", как его окрестил Гюго в своем сборнике стихов, 1871-й! Стопившиеся на дорогах машины, не способные проехать ни метра, затем без бензина брошенные в поле, повозки, пешие, груженые, испуганные под пикирующими самолетами люфтваффе люди... А потом? Потом оккупация! Как Немировская из своего полуподпольного существования так точно угадала обрывистую и пугающую мелодию времени? 

Самая мощная сцена, показывающие распад, разложение существующего порядка это сцена убийства священника, направленного с группой подростков из католического интерната на ночевку в заброшенном хозяевами доме. Миниатюра как штрих к портрету времени. Во второй части история напоминающая веркоровское "Молчание моря" - занятая немцами деревня, офицер вермахта, молодая француженка, её свекровь, а муж в плену, в далекой Германии. И между ними нечто превосходящее границы, идеологии, правила; весь опыт прожитой жизни, подслушанное украдкой, выкрикнутое в сердцах, молодость и желание во чтобы то ни стало жить, чувствовать, вопреки молве и предрассудкам... 

Поступки людей под угрозой установленному порядку и стратегии выживания, спасения, выкручивания и в то же время способность действовать сообразно совести, оставаясь человеком - всё это в этом недописанном романе, но грандиозность замысла которого поражает воображение. Замысла, которому не суждено было осуществиться: в июле 1942 Ирина была арестована и отправлена в Освенцим, где, изможденная, и умерла по прибытии. Удивительно, что именно её, как и Ханну Арендт часто обвиняют в антисемитизме - якобы, она транслировала предрассудки о евреях. Может быть это и верно относительно её первого романа о богатом еврейском банкире, но точно не Французской сюиты.

Следующая неделя очень важная. Во-первых, в четверг моя лекция о Дрездене в произведениях фр. военнопленных и вольных и подневольных работников и работниц во время войны. Давно не брал я в руки шашек, и возможно это вообще последняя моя возможность обратиться urbi et orbi , пред концом моей академической стези в более непринужденной атмосфере, чем на защите. В целом я рад этой возможности и хочу еще раз показать на что способен.

Во-вторых, прогон экскурсии на английском для моего живущего в Атланте троюродного брата. Английский у него практически родной, он мне точно даст кучу дельных советов как что улучшить. Я довольно косноязычен на английском и буду больше полагаться на затверженные фрагменты. 

Потом еще вероятно что-то прояснится с защитой, будут рецензии, ясность насчет отпуска. А в воскресенье fête de la musique, тот самый вездесущий о котором я 12 лет назад писал по горячим следам празднования в Безансоне! Планировали с Николя даже сами выступить, да посмотрим.

Чемпионат мира по футболу на этом фоне теряется. Что они натворили! 12 групп! Отменили бы тогда вообще квалификационный раунд - пусть бы все страны участвовали в турнире на три месяца. Чего мелочиться. Но что-то детское в глубине души эта футбольная история задевает. Как сейчас помню ЧМ 94 в Америке. Утренние трансляции с отчимом смотренные, расплывчатая то ли от жары, то ли от убогости тогдашней техники картинка на телевизоре, безумный взгляд Марадоны, наш разгром Камеруна, незабитый пенальти Роберто Баджо - в финале! И вот 32 года спустя чемпионат снова (частично) в Штатах и Баджо снова на стадионе, но уже в качестве почетнотрибунного гостя. Его Италия каким-то чудесным макаром - accidenti! - турнир снова пропускает - зато есть на нем Гаити, Острова Зеленого Мыса, Конго, Кюрасао, Ирак, Иран и другие.... футбольные карлики. Чудны дела твои, ФИФА!

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ! дневник содержит материалы категории 18+. Воизбежание нанесения травм нежной детской психике, проходите по ссылке ниже, если Вам нет 18.

Также хочу предуведомить, что материалы, размещаемые в дневнике, являются интеллектуальной собственностью или поделкой автора дневника, а те, которые не являются, распространяются в интернете по свободной лицензии и общедоступны.

для тех, кто желает сказать мне что-то по секрету - милости просим: комменты к этому посту скринятся.

[332x152]

если Вам не нравится у меня - переходите к случайному дневнику. я не обижусь :)

Меня всегда интересовала психология подсудимых на Московских процессах. Почему они, тёртые калачи, соратники Ленина, многие из которых прошли царские тюрьмы, лепетали как нашкодившая ребятня? Наговаривали на себя, поддакивая Вышинскому, признаваясь во всех смертных грехах. И ладно бы, если бы речь шла об отдельных, слабохарактерных личностях, сломленных многолетними преследованиями, пропесочиваниями на собраниях, где их заставляли каяться, вроде Каменева и Зиновьева, но и "левые" - Пятаков, Радек и "правые" - Бухарин, Рыков и проч вели себя примерно одинаково. Ведь ясно было им, что никакой пощады им не ждать, что ждет их восемь грамм свинца в затылок по рецепту товарища Сталина. Встать и сказать - всё это балаган, постанова, мол, а судьи кто? И далее по тексту... Психология!

Артур Кёстлер как никто другой знал эту психологию. Это наверное уникальный случай, когда человек бывал практически везде, где происходили важные события второй половины двадцатого века. И в Испании с Франко он повоевал, и по СССР путешествовал, от гестапо бегал, дружил с Сартром и Камю. Убежденный коммунист, Кёстлер разъезжал с заданиями Коминтерна по всей Европе и не только, но под впечатлением от Московских процессов 1936-38 положил партбилет на стол. С началом войны писатель был интернирован.

Всего десять лет назад в архиве цюрихской библиотеки был найден немецкоязычный оригинал романа Артура Кёстлера "Солнечное затмение/", известный ранее лишь в обратном переводу с английского самого автора. Этот английский текст Кёстлеру помогла составить его тогдашняя спутница жизни Дафна Харди, а оригинал пропал на 75 лет. 

Когда-то я с восхищением прочитал замечательную повесть Фернандо Пессоа "Банкир-анархист", представляющую собой гирлянду последовательных рассуждений, аргументацию главного героя почему единственная возможность стать подлинным анархистом это стезя банкира. (Всем советую ознакомиться с этим интеллектуальным фейерверком). Кёстлер совершает нечто подобное. Он тоже ведет нас чередой бесед, рассуждений, логической лесенкой, ступенька за ступенькой к выводу о необходимости оговорить себя, признаться в контрреволюционной и террористической деятельности. В начале кажется, что Рубашов не перечеркнет весь труд своей жизни. Он прошел уже тюрьмы и заключения, он не робкого десятка и сможет в нужный момент сжать булки. Интересно, что в единственных собеседниках его по перестукиванию в тюрьме оказывается настоящий контрреволюционер, и оба вдруг испытывают нужды в условиях строгого одиночного заключения. 

С Рубашовым в лучших традициях работают два следователя - один добрый, бывший соратник Иванов, подыскивающий ключик элегантно, действующий поблажками и убеждениями и Глеткин - молодая поросль, выдвинувшаяся после первых чисток среди чекистов и не знающая никакой пощады. Подследственного лишают сна, еды, прогулок. Он теряет счет времени и в таком состоянии подходит к важнейшей очной ставке, которая должна подтвердить его участие в подготовке покушения на первое лицо...

Назвав его по имени, Кёстлер привязал бы свой роман к конкретным историческим обстоятельствам, а он как раз хотел придать ему универсальный характер философской притчи. Нечто вроде разговоров Иешуа и Пилата у Булгакова. Очень много было спекуляций, что роман вовсе не про СССР, а про нацистскую Германию и "Ночь длинных ножей", или даже про франкистскую Испанию, в тюрьме которой автору пришлось посидеть. Несмотря на то, что некоторые элементы (русские фамилии) указывают на Советский Союз конца тридцатых, это скорее внешняя канва. Рассуждения следователя Иванова могли бы принадлежать и Гарднеру в "Обезьяна приходит за своим черепом" Домбровского и даже товарищу Дутю в свидетельстве Рити Пана "Уничтожение" о зверствах "красных кхмеров";

Объективно величайшие преступники в истории, — продолжил Иванов, — это не преступники типа Нерона или Фуше, а преступники типа Ганди и Толстого. Внутренний голос Ганди сделал больше для предотвращения освобождения Индии, чем британские пушки. Продать себя за тридцать сребреников — честное дело; те, кто следует своей совести и внутреннему голосу, продает человека. История по своей природе аморальна; у истории нет совести. Пытаться управлять ею в соответствии с максимами воскресных проповедей – значит оставить всё как есть и вбить палку в колеса прогресса. Вы это знаете так же хорошо, как и я. Вы знаете, что здесь поставлено на карту,

Почему "Солнечное затмение"? Может быть потому что Кёстлер еще не утратил веру в Город-солнце? Считал, что тоталитарный вираж социализма