http://k-kedrov.livejournal.com/298965.html
ЧЕЛИЩЕВ
КОНСТАНТИН АЛЕКСАНДРОВИЧ КЕДРОВ
Шесть лет прошло, как пароход с остатками армии Деникина отплыл в Стамбул. На этом пароходе Павел Федорович с узелочком красок в руках, он – картограф армии Деникина. Он отбывает сначала в Стамбул, затем он отбывает в Париж. Он становится душой дягилевской труппы. Дягилев сразу обратил внимание конечно на этого человека, на ученика экстерна. И очень хотел, чтобы Павел Федорович оформил один из его балетов. А Павел Федорович очень хотел быть живописцем. И живописная слава его началась вот с этой картины – Корзинка с клубникой. Этот период называется «розовое безумие». Он очень гармонично перекликается с замечательным стихотворением, классикой сюрреализма Гертрудой Стайн. Это первое сюрреалистическое, минималистическое стихотворение. О, роза, ты, роза, ты, роза, ты роза! И хотя в английском языке нет созвучия между розовым цветом и розой, неудивительно и неслучайно, что Гертруда Стайн обратила внимание на эту картину этого странного русского боярина. Так она называла Павла Федоровича Челищева. И она приобрела эту картину, началась всемирная слава Павла Федоровича, как живописца. Вскоре Павла Федоровича заметила другая поэтесса. Из того же салона Гертруды Стайн, Эдит Ситуэл и тот час, тотчас взяла Павла Федоровича к себе в салон. Между ними образовалась трогательная дружеская… Между ними образовался трогательный дружеский союз, и Гертруда Стайн называла Павла Федоровича боярин Павлик. Павел Челищев стал постоянным обитателем салона Гертруды Стайн. В этом же салоне появилась поэтесса Эдит Ситуэл. Образовался такой треугольник. Эдит Ситуэл, Гертруда Стайн, Павел Челищев. Вскоре Эдит Ситуэл стала называть Павла, боярин Павлик. А он ее называл Ситлука. И что самое удивительно, он находил в Ситлуке сходство человека, благодаря которому он появился на свет. Дело в том, что недалеко от Дубровки, имения, где жил Павел Федорович, где жил его отец Федор Сергеевич, находилась Оптина пустынь. Где был старец, выведенный под именем Амвросия. Старец Зосима. Дело в том, что рядом с Дубровкой, где в Калужской губернии прошла, прошло детство, отрочество, юность Павла Федоровича Челищева, находилась оптинская обитель неподалеку, где был знаменитый старец Амвросий. Который у Достоевского выведен под именем Зосима. Федор Сергеевич после смерти первой супруги, ездил к Амвросию и спрашивал у него разрешения на второй брак. И Амвросий благословил на этот второй брак. В результате на свет появился Павел Федорович Челищев. И вот он находил, как ни странно, в профиле или характере Эдит Ситуэл что-то от старца Амвросия.
В бесконечности – есть зазор из розы, отвергающий другие миры, где все слезы выливаются в одну соль, где все ноты сливаются в одну соль. Где умирают миры. Из… доносится до…я весь из ран внутри мембран.
Гертруда Стайн прославила розу, а роза прославила Гертруду Стайн. А Павел Федорович прославил анемоны. И анемоны прославили Павла Федоровича. В Дубровке в имении, там была оранжерея. Где зимой эти замечательные цветы расцветали. Павел Федорович очень подолгу простаивал над ними. Ему казалось, что это глаза, которые на него смотрят. Ему казалось, что это сомкнутые уста, которые вот-вот разомкнутся и о чем-то расскажут.
Анемон-А нем он.
Нигде человек так не одинок, как на своих автопортретах. Но на этом портрете одиночество особенно остро ощущается. Ведь по сути дела Павел Челищев за границей оказался совершенно один. Единственная сестра, которая была в Париже. Александра, она жила своей обычной человеческой жизнью, весьма далекой от эстетических устремлений Павла Федоровича. Остальные пятеро сестер остались там, в заснеженной России. Где по приказу Ленина их всех погрузили на одну подводу и в течение суток выселили из Дубровки. А дальше судьба расправлялась весьма и весьма жестоко. Моя бабушка Софья в 19-м году умерла от тифа. Другая сестра Наталья, спустя некоторое время тоже погибает в горячке. Сестра Варвара, с ней судьба обошлась милостиво. Она стала кремлевской учительницей в кремлевской школе. Литературе учила Светлану Аллилуеву, потом дочь Хрущева. А мужа-то расстреляли. Расстреляли математика Зарубинова за то, что он теорией относительности увлекался. А Мария Федоровна, которая все и рассказала про Павла Федоровича, в 54-м году вернувшись из концлагеря сталинского после девятилетней отсидки, Мария Федоровна очень любила Павлика. И именно к ней он присылал самые задушевные такие письма, и именно ей он пытался рассказать смысл своей живописи. «Не подумай, что твой брат сошел с ума! Я просто рассказать о том, что вижу! Это я не придумываю, это я вижу». А Мария Федоровна говорила: ну я понимаю Павлика, ведь когда я сидела в камере, и вот я всматривалась, всматривалась в стены. И вдруг там стали появляться вот такие рисунки, как у Павлика на картине, когда он всматриваешься, всматриваешься. И потом появляются эти узоры. – Я понимаю, - говорила она. Вот Павел Федорович. 25-й год. На пороге своей славы. Мне почему-то вдруг Читать далее...

[600x400]

Севалогия с К.Кедровым и еще смотреть самый новый прикол на video.tochka.net

1. Фото: поэт и эссеист Якоб Айгеншарф (Санкт-Петербург). Снимок Маргариты Пассмор (США, Сиэтл). Март 2010 г.

2. Якоб Айгеншарф. Русские поэты. Начало XIX века.

Русские поэты. Начало XIX века

Читать далее...

http://exlibris.ng.ru/poetry/2010-12-02/5_shadow.html?insidedoc

Тень тепла
Она так и не состарилась
2010-12-02 / Константин Александрович Кедров - поэт, философ, член исполкома Российского ПЕН-клуба.

поэзия, стихи / Одна из женских ипостасей русской поэзии.Фото РИА Новости
Одна из женских ипостасей русской поэзии.
Фото РИА Новости

Сейчас вспоминаю первую встречу в Казанском университете. Мы слушали Беллу и читали ей свои стихи где-то в 1964 году. Она была по тогдашней моде в свитере и с высокой прической «домиком». Потом в гостинице «Казань» где-то за полночь она стала дарить нам, молодым поэтам, модный тогда и единственный сувенир – пластмассового Буратино. На каждом написала свои автографы. Он хранился у меня до 90-х годов, пока совсем не рассыпался. А читала она дивную поэму о дожде, который сквозь крышу прорвался в дом и его не могли собрать никакими половыми тряпками. Поэзия Беллы – это и есть такой вечный весенний ливень. Критика часто упрекала ее в молчании, а она больше всего боялась празднословия.

В 1997-м вместе с Беллой, Мессерером, Айги летим в Амстердам и читаем стихи в замке Вааг, там, где Рембрандт написал свою гениальную картину «Анатомический театр». Белла в своей любимой черной широкополой шляпе. Она ей очень к лицу и как-то по-голландски подсвечивается бликами амстердамских каналов. А стихи все такие же, как тогда в юности и в «Юности». Слава богу, она так и не состарилась. В поэзии время движется как-то поперек. Может, в этом вся магия и притягательность. Мне было совершенно все равно, читает она стихи или просто что-то говорит. Границы между поэзией и непоэзией не было, потому что во всем была только поэзия. Еще помню ночь после юбилея Семена Кирсанова у его вдовы. Где-то под утро Юрий Левитанский открывает единственную оставшуюся в доме банку паштета и ест по-фронтовому пальцем. А Белла, как всегда, читает и одновременно что-то рассказывает, срывает со своей руки кольцо с брильянтиком и дарит его актрисе, декламирующей стихи любимого нами Семена Кирсанова, а рядом, как всегда, Мессерер, спокойный, невозмутимый.
Также в разделе:
Дар ангельского свойства
Памяти Беллы Ахмадулиной
Однажды в декабре
Далекий мельк огня
Тень тепла
Она так и не состарилась
Богиня русской поэзии
Пришла и говорила

Потом одна из последних встреч. Сидим на кухне в ее московской квартире. Она все время пытается чем-то накормить, а я пытаюсь превратить это в связную беседу. Но какое там – сплошное стихотворение. Белла рассказывает про черную ворону, с которой она в контакте, часто повторяет строку из Пушкина «не дай мне бог сойти с ума», все время говорит о недавно ушедшем Булатике и о крестике, который он, атеист, ей подарил. Со словами «поэт должен накормить поэта» Белла пытается сделать мне бутерброд. Сыр, нож и хлеб разлетаются по комнате. Хорошо, что вовремя пришел Мессерер и привел все в относительную гармонию. Я ем бутерброд и все время вспоминаю ее гениальное стихотворение про Мандельштама. Во сне Белла кормит его какой-то сладостью и плачет.

Стихи – это еще не вся поэзия. Вся поэзия – это сам человек. Не похожая ни на Ахматову, ни на Цветаеву, она, конечно, одна из трех женских ипостасей русской поэзии. Она протягивает руки навстречу залу, словно выпадая из шерстяных шестидесятнических доспехов, – «Иди ко мне! Играй со мной в игру» – и летит, летит к нам навстречу.

Белла! Я будто поверил, что ты... Ушла.

Что ж, притворюсь, что тебя уже вправду...

Нет.

Только осталась волна твоего тепла,
Отправить почтой
Версия для печати
В закладки
Обсудить на форуме
Разместить в LiveJournal
| Ещё

То ли от света тень, то ли от тени свет...

Сергей Бирюков
ЛИКИ ТИШИНЫ
http://copy.yandex.net/?fmode=envelope&url=http%3A...files%2Fioffe.pdf&lr=213&text=

background image
1
Commissioned for publication by the Russian Literature (Amsterdam, 2005) special issue on the contemporary Russian Poetry, edited by
S.Birjukov.
Лики тишины.
Новейшая история русского экспериментального стихопроизводства sub
specie hesychiae: три схематически взятые поэтики умного делания.1
Поскольку, как сказано, безмолвие является началом очищения души, а тем самым оказывается и
обоживающим, то ясно [из этого], что оно есть место и, скорее даже, путь, принимающий восхотевшего с
праведнейшим духом взойти к Богу, вводящий его прямо в лоно Божье и мирно и без потрясений
приготовляющий идущего по нему увидеть сначала западни, хитрости и коварные приражения врага душ наших
и противостоять им духовно, с разумом и мудростью; а затем возводящий его, хорошо и доблестно
сопротивляющегося [им], к божественным осияниям и просвещениям, а также прямо приводящий к духовным
откровениям божественных таинств, и соединяющий неизреченно с Богом, и всецело обоживающий... Если
же, стало быть, следуя за Богом, обоживающий покой действительно обладает всеми в совокупности
наилучшими благами и красотами и, имея своим началом простую веру, основанную лишь на Слове, достигает
веры сущностной, наглядное изображение которой есть явленная Богом Моисею скала, имеющая расселину,
через которую узрел он задняя Бога (ведь на самом деле сущностная вера являет, словно некую расселину,
умопостигаемую ясность в предметах сущих и являемых и через эту ясность дает боговодительствуемому уму
зреть не существо Бога, которое тогда было названо Моисею "ликом Божиим", а созерцать весьма явно то,
что вокруг Бога, то, что богоносцы именуют задняя Бога), то единственно только муж, [стяжавший]
безмолвие, естественно имеет возможность исполнить заповедь Духа Святого, реченную через Давида:
"приступите к Нему и просветитесь" (Пс. 33, 6), и через Исаию: "Просветите себе свет ведения" (Ос. 10, 12), и
только их свет является вечно умным.
Каллист Ангеликуд. Деяния безмолвия. [на правах пре-текста]
Денис Иоффе.
0.0. Приступая к первоначальному осмыслению детальной истории новейшей русской
поэзии, относящейся к последним десятилетиям ушедшего века, стоит, вероятно,
обозначить некие свежеочерченные концептуальные узлы, каковые не подпадали бы
вездесущей банальности современного критического описания. Нам представляется
уместным предложить некий инновационный вариант осмысленного описательного
разговора pro historiae русского стихосложения семидесятых, восьмидесятых и начала
девяностых страдных годов. Это может происходить в соответствии с определенной
условно-базисной схемой смыслообустройства, фиксирующей несовпадающие абрисы
личностных поэтик, формируя структуральной совокупностью новый, малоожиданный
казусный вид обще-российского поэтического хронотопа последнего времени.
1
* Текст настоящей обзорной работы являет собой, прежде всего, своего рода предварительный контур будущего, возможно
более основательного архитектонического конструкта - to be developed and continued. Представленный вариант статьи является
журнальным : в виду острой нехватки места нам пришлось существенно редуцировать научный аппарат, элиминировав изрядное
количество референций.
Ощутимым пробелом данной работы (также, в виду нехватки места) является зримое отсутствие полноценной филологической
работы с текстами исихастского канона, позволившей бы более четко сопоставить возможные влияния этого корпуса религиозных
текстов на поэтическую продукцию русских стихотворцев новейшего времени. Идея названия нашей работы изрядно повлиялась
от недописанной книги недавно ушедшего петербургского ученого С.Ю.Румянцева (1951-2000), Книга Тишины: Звуковой Образ
Города, Дмитрий Буланин, СПБ, 2002, где даются весьма интересные мысли в отношении осмысления направлений работы
понятийного строя шума и тишины в обыденном и литературном видах сознания. Мы благодарны Валерию Мерлину
(Иерусалим) за начальное отсылание нас к данной работе.
background image
2
В контексте описываемой ниже компаративно-исихастской интенциональности мы, aude
sapere, отобрали три, как нам представляется важнейшие, нетрадиционно-
миметические опорные школы экспериментального русского поэзиса2. Поэтические
линии, долженствующие заключить в себе способность магистрального разделения
русского Поэтического Эксперимента (из актуально-действующих, ceteris paribus) на
некоторые, в сущностном смысле, удобно обособленные цеховые лунки и подвиды.
Процесс данного разделения будет привязан нами к малотривиальной задаче поиска
сближений между, доселе не очень часто привлекавшимися для компаративного
осмысления, экземплярами литературной истории.
1.1. Наиболее близок к традиционному для русского Модернизма новаторству
оказывается, по нашему мнению, позитивно отмеченный Р.О. Якобсоном русский
поэт чувашского происхождения Читать далее...

Осенью зимой летом
Говори светом
Говори светом
В небе оставит след
Мой говорящий свет
[700x525]

http://www.tvkultura.ru/news.html?id=522170&cid=50
[700x525]

Видео ток-шоу "Линия жизни". Константин Кедров – человек, многообразие интересов которого поражает. Известный поэт, филолог, много лет преподававший в Литинституте, доктор философских наук, создавший теорию метакода. Он происходит из древнего дворянского рода Челищевых. Его двоюродный дед – художник Павел Челищев известен во всем мире как один из основоположников сюрреализма. В программе Константин Кедров рассказывает о своих предках, о встречах с футуристом Крученых, дружбе с Андреем Вознесенским, постановке мистерии «Сократ-оракул» в Театре на Таганке. Прозвучат стихи Кедрова, в том числе знаменитый «Компьютер любви».

tvkultura.ru/news.html?id=522170

http://www.gogol.ru/literatura/persony/konstantin_kedrov_zvezdnaya_/
[350x531]


Звездная азбука Велимира Хлебникова
Кедров-Челищев
Константин Кедров Литературная учеба №31982
Поэзия Велимира Хлебникова не каждому открывает свои заветные тайны. Сюда закрыт вход человеку «ленивому и нелюбопытному», тому, кто навсегда довольствуется знакомыми ярлыками: «заумная поэзия»», «футуризм», «голый эксперимент». Некоторые выбирают другой, легкий путь — ищут в стихах поэта то, что им понятнее, ближе. Остальное искусственно отсекается. Вот почему и до сегодняшнего дня слава его «неизмеримо меньше его значения». Под этим высказыванием о Хлебникове стоит подпись Маяковского. Здесь могли бы подписаться и многие другие поэты. У Хлебникова нет незначительных, маловажных вещей, но даже друзья часто не понимали цельности и единства его поэзии. Им казалось, что он носил свои рукописи в мешке из чистого чудачества, не подчиняя их единому плану с нумерацией страниц. Между тем пятитомник Хлебникова с хронологическим расположением страниц в гораздо большей степени неудобен для понимания единой композиции всех вещей поэта, чем знаменитая наволочка, набитая рукописями. Пора представить поэзию Хлебникова как целостное явление, не делить его стихи на заумные и незаумные, не выхватывать отдельные места и строки, а понять, что было главным для самого поэта. Учитель Маяковского, Заболоцкого, Мартынова имеет право на то, чтобы мы прислушались именно к его собственному голосу. Взглянуть на Хлебникова глазами самого Хлебникова? Заманчивая задача. Она была бы неосуществима, если бы Хлебников сам не оставил нам ключа к пониманию своей поэзии. «Я — Разин со знаменем Лобачевского», — писал о себе поэт. Что стоит за этими словами? Какая связь между творчеством Хлебникова и геометрией Лобачевского? Ответить на эти вопросы — значит приблизиться к сокровенному смыслу поэтики Хлебникова. Поэт никогда не скрывал его, как не скрывал Лобачевский свою «воображаемую геометрию», но и Лобачевский и Хлебников не избежали при жизни и после смерти обвинения в безумии, даже в сознательном шарлатанстве. И в поэзии, и в науке таков порой бывает удел первооткрывателя.

Прочитаем юношеское «Завещание» Велимира Хлебникова, кстати сказать, первый дошедший до нас прозаический отрывок из его рукописей. Девятнадцатилетний студент, планируя итог всей своей будущей жизни, начертал такие слова: «Пусть на могильной плите прочтут... он связал время с пространством». Не торопитесь проскользнуть мимо его слов. Что это значит: «связал время с пространством»?

Пройдет несколько лет, и в 1908 году догадка Хлебникова станет научным открытием сразу трех великих ученых; Анри Пуанкаре, Альберта Эйнштейна и Германа Минковского. На языке науки оно формулируется так: «Отныне пространство само по себе и время само по себе обратились в простые тени, и только какое-то единство их обоих сохранит независимую реальность» (Г.Минковский).

Это открытие стало основой общей теории относительности Эйнштейна. Хлебников незадолго до смерти напишет в своем последнем прозаическом отрывке «засохшей веткой вербы» такие слова: «...Самое крупное светило на небе событий, взошедшее за это время, это вера 4-х измерений».

«Вера 4-х измерений» — так определяет Хлебников общую теорию относительности Эйнштейна, как бы подтвердившую догадку поэта о существовании единого пространства-времени. Четвертое измерение — это и есть четвертая, пространственно-временная координата, открытие которой поэт предчувствовал в своем «Завещании». Как видим, и первые и последние слова поэта, дошедшие до нас, об этом.

Но пока, в «Завещании», в самом начале века, Хлебников еще не знает, что будет поэтом. Он учится в Казанском университете на первом курсе физико-математического факультета, слушает лекции по геометрии Лобачевского и пристально вглядывается в каменный лик великого математика:

«...Я помню лик суровый и угрюмый
Запрятан в воротник.
То Лобачевский — ты
— Суровый Числоводск!..
Во дни «давно» и весел
Сел в первые ряды кресел
Думы моей,
Чей занавес уже поднят...»

Поднимем же и мы «занавес» думы Хлебникова. Ведь за этим занавесом — мир его поэзии. На первый взгляд нет и не может быть никакой связи между открытием четвертой координаты пространства-времени и поэзией. Но она возникает, когда об этом задумывается поэт. Догадка Хлебникова вскоре стала превращаться в поэтический манифест. Переворот в науке должен увенчаться психологическим переворотом в самом человеке. Вместо разрозненных пространства и времени он увидит единое пространство-время. Это приведет к синтезу пяти чувств человека: «Пять ликов, их пять, но мало. Отчего не: одно оно, но велико?» Великое, протяженное, непрерывно изменяющееся многообразие мира не вмещается в разрозненные силки пяти чувств. «...Как треугольник, круг, восьмиугольник суть части плоскости, так и наши Читать далее...

http://www.izvestia.ru/culture/article3102987/
"Ахматовне" - с любовью
Константин Кедров

Даже не верится, что слава Ахмадулиной начиналась когда-то с разгромной газетной статьи...

Не помню уже, в чем обвиняли Евтушенко. Вознесенского, конечно, клеймили за формализм, а вот Ахмадулиной "шили" упадничество. В ее стихах какая-то девочка Настя вместо того, чтобы строить коммунизм, пела, причитала: "Ах, что со мной ты понаделал, / Какой беды понатворил! / Зачем ты в прошлый понедельник / Мне белый розан подарил?" И это на фоне всеобщего ликования советской поэзии в предчувствии грядущего счастья. Мало того, эта несознательная Настя еще и Богу молилась, что позволялось в те времена только темным, малообразованным бабушкам. Поголовно счастливые комсомолки, а только таковые проникали в литературу, никак не могли причитать, да еще и молиться. Не спасла ритуально атеистическая концовка: "А Бог над девочкой смеялся, и вовсе не было его". На всякий случай обвинили Беллу еще и в религиозности.

Вся читающая страна, а это десятки миллионов пытливых глаз и умов, узнала, что впервые после Пушкина и Лермонтова у нас появились опальные поэты. О Пастернаке, Мандельштаме, Цветаевой входящие в то время в жизнь студенты ведать не ведали.

Она могла написать оду автомату газированной воды на улице Горького, и газировка стала бы таким же символом жизни, как пушкинское аи. "Стало Пушкина больше вокруг", — восклицает Ахмадулина. И всем понятно, что Пушкин — это не столько фамилия, сколько белый пушистый снег. А снег в России — это с легкой ее руки уже не снег, а Пушкин. Цензоры мрачно вчитывались в ее "Светофоры", читая про смешение "этих трех благородных кровей". Гм-гм, ну, понятно и хорошо, что "светофоры добры, как славяне", но что это за смешенье? Красный, понятное дело, — славяне, зеленый — мусульмане, а вот желтый...

Может, и не было такого глубокомысленного подтекста, потому как мы в это время меньше всего задумывались "о кровях". Может быть, вся эта знаменитая мгновенная хрущевская оттепель в том только и заключалась, что страну перестали на время грузить национальным вопросом. Лет пять, не более, длилась передышка, но именно в этот счастливый промежуток вломилась незамутненная русская поэзия Вознесенского, Евтушенко и Ахмадулиной. Забавно, что многие Ахмадулину называли Ахматовой, а Ахматову — Ахмадулиной.

Когда Беллу, уже маститую поэтессу, вызывали в ЦК для очередной проработки, она смогла на слух ощутить свою неразрывную связь с величественной Анной Андреевной. Отчество Ахмадулиной цековский надзиратель за поэзией выучил, что называется, назубок. "Здравствуйте, Белла Ахматовна", — сказал он в телефонную трубку, явно гордясь своей вежливостью и широкой эрудицией... А недавно я обнаружил, что на половине сайтов, где упоминается Ахмадулина, она именуется не иначе как "Белла Ахматовна" — вместо "Белла Ахатовна". Даже на портале "Культура России". Видно, так тому и быть. Предстоит ей жить единой в двух лицах, посланницей сразу двух поэтически эпох — от ахматовского Серебряного до ахмадулинского... уж не знаю, как его обозначить.

Не надо героизировать ту трагикомическую эпоху. Я хорошо помню знаменитый вечер в Политехническом, с которого обычно ведут отсчет явления поэзии шестидесятников советскому народу. На свитере Беллы висел комсомольский значок (так тогда полагалось). А Окуджава пел про комиссаров в пыльных шлемах и комсомольскую богиню. А совсем не глупый остряк, автор "Гренады" Михаил Светлов читал стихи со странным финалом: "Мы советские старики". Это был типичный "товар с нагрузкой". Боже, сколько там читалось советской графомании про колхозы, заводы и целину!.. К счастью, все это благополучно забылось. А вот по-детски бесхитростный, прямо-таки школьный стишок Ахмадулиной до сих пор отчетливо слышу: "Так кто же победил: Мартынов / Иль Лермонтов в дуэли той?" Ну, вообще-то, в исторической перспективе победил Мартынов...

Вечер в Политехническом никак не изменил затхлую атмосферу советского литературного гестапо. Вскоре последовал и погром, казалось бы, давно забытого, но, оказывается, все еще живого Пастернака. Его добивал сам Хрущев с высоких трибун. Потом гнев главы государства почему-то обрушился на Вознесенского. Но ведь они все трое были единое поэтическое целое. И тогда последовало стихотворение Беллы о Вознесенском: "И я его корю: зачем ты лих? / Зачем ты воздух детским лбом таранишь? / Все это так. Но все ж он мой товарищ. / А я люблю товарищей моих". А Хрущев тем временем орал: "Убирайтесь вон, господин Вознесенский!"

Трудно было всем троим — Ахмадулиной, Вознесенскому, Евтушенко — удержаться перед натиском свирепого государственного невежества и фанатизма. Но они удержались. Тут была еще и лирическая интрига. Стихи читали и знали далеко не все. А вот о любви Евтушенко и Ахмадулиной знала вся страна. Откуда знала-то? Ведь всего один стишок написан был: "Я думала, что ты мой враг, / Что ты беда моя тяжелая. / А вышло так: ты просто враль, / И вся игра твоя дешевая". Так и Читать далее...

http://www.metapoet.narod.ru/poetry/poet08.htm
http://www.metapoet.narod.ru/poetry/poetjur1.htm
http://metapoetry.narod.ru/poetry/poet10.htm
Белла Ахмадулина

(специально для ПО)



Белла АхМатовна



Позвонили из ЦК. У меня и у Бориса ночевал наш товарищ из Питера. Товарищ, приятель, ответил довольно развязно:

– Они почивают.

Это звонил Шауро. Он мне ничего плохого не хотел сделать и сказать. Но когда наш питерский приятель сказал:

– Тебе звонят из ЦК. Вставай немедленно! – я встала и пошла к телефону.

– Здравствуйте, Белла Ахматовна, – сказал Шауро.

Я сказала:

– Борис Филиппович, меня зовут Белла Ахатовна.

– Это секретарь перепутала. Почему вы знаете мое отчество? – и потребовал обязательно приехать.

– Мне приходится знать, у меня же нет секретаря. Не думаю, чтобы ваш секретарь перепутала.

И мы поехали. Но надо было паспорт иметь при себе. Но паспорт был потрепанный жизнью и ветром и разлетелся в руках милиционера. И пока мы подбирали эти листки с великодушным милиционером, я вспомнила, что мне говорил когда-то Василий Павлович Аксенов:

– Когда пойдешь в ЦК, не забудь сказать: "Я не крепостная девка Белка".

Вдруг я забыла, что мне сказал Аксенов. Сижу, понимаю, что надо уйти, но тянула время, пока не вспомнила.

Когда меня вызывали в ЦК, они всегда предлагали закурить "Мальборо". Но я этих сигарет не курила.
[549x485]
Амстердам замок Вааг 1997г после выступления: Ахмадулина, Мессерер, Кедров, Вестейн, Айги

[700x525]

[699x448]

[700x525]

http://www.stihi.ru/2010/11/24/978
[524x699]

Гены Ричарда Львиное Сердце
В сердце Ричарда Львиное Сердце
Сердце Ричарда Львиное Сердце
В генах Ричарда Львиное Сердце

Крестоносцы Гроба Господня
Враг не выйдет из преисподней
Сарацины целятся в Сердце
Ну а Сердце стремится к Сердцу

Только доблестный Саладин
Может взять Иерусалим
Только Ричард Львиное Сердце
Навсегда останется в Сердце

Паладин или Саладин
Бог един
И Аллах един

http://www.facebook.com/179148697265/posts/105683156170516
[200x292]

http://www.stihi.ru/2010/11/27/3584
[200x287]

http://www.izvestia.ru/comment/article3148812/
[640x480]

Кого "слопала" Россия
Константин Кедров, поэт

Пытаюсь найти кого-то похожего в мировой поэзии на Блока, 130-летие которого мы будем отмечать 28 ноября, и не нахожу. Может быть, в чем-то близок Верхарн своим завораживающим лязгающим индустриальным гулом. Но ведь это не блоковские вьюжные вихри, из которых выходит Христос. Он говорил, что его пронзает с неба острый лучезарный меч. Тогда и пишутся настоящие стихи. Только не подумайте, что это "символизм". Для кого-то, может, и символизм, а для Блока просто лучезарный меч.

Еще он видел Ее, ту, которую называл разными именами: Дева, Заря, Купина. Мы-то запомнили Незнакомку - настоящую музу Блока. За одну только ресторанную Незнакомку можно полюбить его навсегда. Он какой-то незабываемый и абсолютно не хрестоматийный. Ну ничего литературного нет в строке "я послал тебе черную розу в бокале / золотого, как небо, аи". Шампанское золотое, как небо. Надо же навсегда соединить небо с шампанским. Ну да, был он масоном и розенкрейцером. Написал мистическую драму "Роза и Крест". А мы почему-то больше помним из "Соловьиного сада": "лишних роз к нам свисают цветы".

Есть, конечно, очень грустные, трагически безысходные "Ночь, улица, фонарь, аптека... Аптека, улица, фонарь". Это, правда, не столько от жизни, сколько от Ницше с его вечными круговоротами и повторами. Ницше духовно многих задел и порушил. Коснулся и Блока своим немецким крылом.

Мистический союз Блока, Белого и Менделеевой превратился в знакомый любовный треугольник. И слава богу. Любовные сложности и крутоверти для поэтов - манна небесная. В отличие от Белого Блок Штайнером не увлекся и в антропософию не ушел. Зачем поэту мистика, когда он сам либо бог, либо демиург. Бог, конечно, Пушкин, а Блок - типичнейший демиург. Все знает, обо всем догадывается и ничего не может изменить. "Мы - дети страшных лет России" - это задолго до 37-го года сказано, а уже страшнее страшного.

Но ведь сочувствовал же партии эсеров, которые по свирепости ничем не лучше большевиков. Но ведь призвал интеллигенцию "слушать музыку революции" среди пожарищ, расстрелов, изнасилований и грабежей. Так ведь поплатился-то за это жизнью. Написал перед смертью: "Слопала-таки поганая, гугнивая родимая матушка Россия, как чушка своего поросенка". Не дело поэтов заниматься политикой. И сам Блок в предсмертной речи, написанной к юбилею Пушкина, это понял лучше других. "Мы знаем Пушкина - человека, Пушкина - друга монархии, Пушкина - друга декабристов. Все это бледнеет перед одним: Пушкин - поэт". И Блок прежде всего поэт, "сын гармонии", космос, противостоящий хаосу. Это он музыку своей поэзии перепутал с музыкой революции. А то, что Христа увидел среди пурги и пьяной солдатни, так за это жестоко поплатился. Вселили к нему матроса. Тот сушил на веревке портянки и играл на гармошке - вот и вся музыка революции. Гиппиус остроумно заметила - жаль, мол, что большевики вселили в квартиру Блока одного красногвардейца, надо было бы всех двенадцать.

За границу на лечение Блока не выпустили, несмотря на его эсеровскую революционность, а может быть, именно из-за нее. Он-то в это время читал не Маркса и не Кропоткина, а совсем другую книгу: "По-новому окинешь взглядом / Даль снежных улиц, дым костра, / Ночь, тихо ждущую утра / Над белым запушенным садом, / И небо - книгу между книг..."

Эту книгу он читал на своем, блоковском, небесном языке и переводил для нас с небесного на поэтический. Классиком Блок стал неожиданно, в 60-х, после тридцати лет забвения и полузапрета. Не знаю, хорошо это или плохо.


15:28 26.11.10