Петроград, июнь 1922 года. В квартире на Пермской улице стоит раскрытый чемодан. Фёдор Иванович смотрит на него так, будто перед ним не чемодан, а крышка гроба. Он собирается на гастроли. Официально на три месяца. В кармане подписанное Луначарским разрешение на выезд. Всё законно. Всё по правилам. Но Шаляпин знает: он не вернётся.
Откуда знает? Об этом он не скажет вслух ни жене, ни детям. Слишком опасно. Даже стены в Петрограде 1922 года умеют слышать. А уши, которые слушают за стенами, имеют очень короткие руки и очень длинную память. Так начинается история одного из самых красивых голосов России. История, которую потом превратят в простую и удобную формулу: «Шаляпин уехал за границу, чтобы заработать денег, и там остался». Формула, в которой не будет ни слова правды.
Хозяин русской сцены
Чтобы понять, каким был для России этот человек, представьте самого известного артиста вашего времени. Умножьте его славу на десять. А потом вспомните, что в начале XX века пластинок ещё почти не было, радио не существовало, и единственный способ услышать великого певца — прийти в театр и отдать деньги за билет.
Шаляпина слушали стоя. В буквальном смысле: билеты в партер Мариинки на его Бориса Годунова раскупались за сутки, а у входа стояла толпа тех, кому хотелось хотя бы одним ухом услышать тот самый бас. Говорят, московские извозчики подвозили к Большому театру бесплатно, если ты шёл на Шаляпина. Просто чтобы потом рассказать внукам.
Он был сыном вятского крестьянина. Учился плохо, работал грузчиком, сапожником, переписчиком в уездной управе. Пел в церковном хоре. И вдруг, как в сказке, в двадцать с небольшим оказался на сцене Большого театра.
К тридцати он был богом. К сорока легендой.
Его гонорары в Мариинском театре в 1914 году превышали жалованье премьер-министра. За один вечер Шаляпин получал больше, чем земский врач зарабатывал за год. И при этом мог отменить спектакль, если ему не понравился свет на сцене. И все терпели. Потому что другого такого голоса в России не было.
У него была итальянская жена, балерина Иола Торнаги. Пятеро детей. Московский особняк на Новинском бульваре. Дача в Ратухино. Коллекция картин. Дружба с Горьким, Буниным, Рахманиновым, Серовым. И огромная, всё собой заполняющая вера, что этот мир его, и он в нём хозяин. А потом пришёл семнадцатый год.
Сначала революция у Шаляпина отняла его дом. В декабре 1917 года его московский особняк был реквизирован. Книги, картины, ноты, костюмы, которые он собирал двадцать лет, оказались в чужих руках. Когда он приехал забрать хотя бы семейные фотографии, его не пустили на порог. Человек с револьвером на ремне объяснил, что теперь это «собственность революционного народа».
Фёдор Иванович не стал спорить. Он повернулся и ушёл. Но в дневнике того же вечера записал: «Я как будто увидел свои собственные похороны».
Вторая потеря пришла быстрее, чем он ожидал. Петроградская квартира на Пермской, где он жил с Марией Петцольд, второй своей женой, и их общими детьми, была «уплотнена». В соседние комнаты вселили трёх рабочих с семьями. В коридоре теперь сушились чужие пелёнки. На кухне варили капусту посторонние женщины. Ванная стала общей.
Шаляпин, привыкший к тишине перед спектаклем, к особому режиму голоса, к
