Доктор Мид грозно нахмурил брови.
— Для вас, молодой человек, возможно, нет ничего священного, - сказал он громовым голосом, каким всегда произносил свои речи. — Но для верных патриотов и патриоток Юга есть вещи поистине священные. Это - стремление уберечь наш край от узурпаторов, это - Права Южных штатов и это…

У Ретта Батлера был скучающий вид; он мягко, почти вкрадчиво прервал доктора.
— Войны всегда священны для тех, кому приходится их вести, - сказал он. — Если бы те, кто разжигает войны, не объявляли их священными, какой дурак пошёл бы воевать? Но какие бы лозунги ни выкрикивали ораторы, сгоняя дураков на бойню, какие бы благородные ни ставили перед ними цели, причина войн всегда одна. Деньги. Все войны, в сущности, - драка из-за денег. Только мало кто это понимает. Все слишком оглушены фанфарами, барабанами и речами отсиживающихся в тылу трибунов. Иной раз их воинственный клич звучит так: «Спасём гроб нашего Христа от язычников!» Или так: «Долой папистов!» А в другом случае иначе: «Свобода!» Или: «Хлопок, Рабовладение и Права Юга!»

«Ну при чём тут римский папа? - подумала Скарлетт. — А тем более - гроб Христов?»
Она торопливо приближалась к кучке разгорячённых спором людей, и в эту минуту Ретт Батлер отвесил всем изящный поклон и направился к двери. Она хотела было поспешить за ним, но миссис Элсинг ухватила её за юбку.

— Пусть уходит, - громко сказала она, и голос её отчетливо прозвучал среди напряжённой тишины зала. — Пусть уходит. Он изменник и спекулянт! Змея, которую мы пригрели на груди!

Ретт Батлер, стоявший в холле со шляпой в руке, слышал эти слова, открыто предназначавшиеся для его ушей. Он обернулся и обвёл глазами зал. Взгляд его беззастенчиво упёрся в плоскую грудь миссис Элсинг. Неожиданно он ухмыльнулся и, поклонившись, скрылся за дверью...

Человек, который читает, ищет уединения; прежде всего, наверное, потому, что в эту минуту он безоружен перед лицом любого из своих ближних, а во-вторых, потому, что чтение есть действие в высшей мере антиобщественное. Если кто-нибудь рядом с вами погрузился в чтение книжки, то считайте, что его нет подле вас - он где-то в другом месте; он никак не связан с вами - он общается с другими людьми...
© Карел Чапек

Затерянный на дне с каких-то давних пор, из прошлого, из тьмы, на части разделённой - вдруг позовёт тебя забытый разговор, и ты почувствуешь легко и удивлённо, как, вынырнув на свет из донного песка, где в водорослях спит тоски замшелый камень, неслышно проплывут три золотых малька… и краешка души коснутся плавниками…


© Ольга Аникина

Но теперь самое главное: наступал час свидания моего с одинокою боярыней. Немалое для меня удивление составляет, что при приближении сего свидания я, от природы моей не робкий, ощущал в себе нечто вроде небольшой робости. Николай Афанасьич, проведя меня через ряд с поразительною для меня пышностью и крайней чистотой содержимых покоев, ввёл меня в круглую комнату с двумя рядами окон, изукрашенных в полукругах цветными стёклами...

— ...я вынуждена признать, что в моей жизни многого недостаёт.
Вот ты, например, жонглируешь четырьмя мячиками, которые называешь: «работа», «семья», «друзья» и «дух». Так вот, работа - резиновый мячик. Если нечаянно ты его уронишь, он снова прыгнет тебе в руки.
А все остальные мячи - из стекла.

— В своё время мне приходилось ронять такие мячики. Иногда они давали трещину,
а временами разлетались на мелкие осколки...
Джеймс Паттерсон, "Розы красные"

Память - это гербарий. Мы собираем в него яркие моменты, как листья, и кладём под пресс времени. Они теряют цвета, становятся хрупкими, но сохраняют отпечаток своей прекрасной формы. Иногда, перелистывая страницы прошлого, мы находим тот самый лист, чей шелест до сих пор отзывается в сердце тихим эхом...


/из сети/