Ангелы тоже порою хотят отдохнуть…
Крылья снимают, но также глядят в небеса…
Могут они для других даже горы свернуть,
Но для себя оставляют лишь душу в слезах…



Ангелы тоже порою не в силах терпеть
Боль от предательств и шрамы жестоких обид…
Но и тогда им не в тягость молитву пропеть,
Зная, что небо услышит, а сердце простит…

Антон Чехов голодал. И это не метафора, а суровая реальность его юности. Тот самый Чехов, чьи пьесы спустя полтора века не сходят с мировых сцен, начинал свой путь в литературе вовсе не с мыслями о высоком искусстве. Им двигало простое и понятное желание — накормить семью и выжить самому.

Размеренная жизнь таганрогской купеческой семьи Чеховых рухнула в середине 1870-х. Отец будущего писателя, Павел Егорович, держал бакалейную лавку, но дела шли всё хуже. В 1876 году, спасаясь от кредиторов и долговой ямы, он вынужден был тайно бежать в Москву. Вслед за ним уехали мать с младшими детьми. Шестнадцатилетний Антон остался в Таганроге совершенно один — нужно было заканчивать гимназию.



Оставленного в городе имущества хватило лишь на то, чтобы расплатиться с самыми назойливыми кредиторами. Гимназист Чехов, по сути, оказался на улице. Он ютился у бывшего квартиранта их семьи — казака Селиванова, который поселил его в комнате в обмен на репетиторство с племянником хозяина. Юноша стал «на хлебах» у чужих людей: давал уроки отстающим гимназистам за обед и кров. Именно в этот период он в полной мере познал, что значит жить впроголодь. Вырученных от продажи оставшихся вещей денег едва хватало на самое необходимое, но даже из этих крох он умудрялся посылать помощь бедствующей в Москве семье. В письмах матери можно прочитать, что у неё в ту пору не было тёплых башмаков, а вся наличность порой составляла четыре копейки. Позже Чехов скажет, что в детстве у него не было детства — и эти слова были далеки от преувеличения.

У моей прабабки не было аптечки. То есть не было этого пластикового ящичка с красным крестом, набитого блистерами, просроченным ибупрофеном и тремя начатыми пачками активированного угля. У неё был гвоздь. Над печкой. И на этом гвозде — пучки. Пучки, которые пахли так, что заходишь в избу — и голова сама проясняется, будто кто-то форточку в мозг открыл.



Она не ходила в поликлинику. Она ходила на луг. В мае — особенно. Говорила: «В мае трава живая, бери — не ленись». Я тогда не очень понимала, что значит «живая» и чем майская крапива отличается от июльской. Теперь понимаю. И хочу рассказать. Потому что это, пожалуй, самое полезное наследство, которое мне досталось — не считая чугунной сковородки.

Сойка – это не просто птица, это настоящий символ лесной жизни, яркое пятно среди зелени и тишины. Её легко узнать по характерной окраске, звонкому голосу и, конечно же, по её непредсказуемому, но всегда интересному поведению. Давайте погрузимся в мир этой удивительной птицы и узнаем о ней всё самое интересное.

Соотечественники поделились своими самыми запоминающимися художественными впечатлениями, раскрыв причины своего восхищения. Эта коллекция включает в себя повествование о первом посещении Третьяковской галереи, вызвавшем трепет на всю жизнь, полотно, пробуждающее воспоминания о детских грезах в доме бабушки, а также размышления о Москве, утерянной во времени.

Виктор Васнецов, «Иван-царевич на Сером Волке»


Виктор Васнецов, «Иван-царевич на Сером Волке»

Разглядывать картины — моя страсть с детства. В бабушкином доме на стене комнаты, где я часто ночевала, была репродукция «Ивана-царевича на Сером Волке». Могла рассматривать ее часами — и когда не могла заснуть, и когда слишком рано просыпалась, и когда было обидно или грустно, и когда мечтала и строила планы, представляя, какой буду, когда вырасту.