Лето 1851 года. Английский художник Уильям Хант одиннадцать часов в день торчит на лугу, отмахивается от мух, спасается от жары и злится на двух гусей, которые постоянно лезут в кадр. Всё это ради одной картины, которая потом взбесит публику и заставит критиков плеваться. На первый взгляд, на полотне «Наемный пастух» обычная деревенская сцена: парень и девушка сидят на травке, вокруг овцы, пшеничное поле, ручей. Идиллия, да не совсем.

Приглядитесь внимательнее. Пастух, вместо того чтобы следить за стадом, обнимает пастушку за шею и показывает ей дохлого мотылька. Овцы тем временем ломанулись в пшеницу, жрут зерно и лениво валяются на боку — им плевать, что урожай портится. Девушка не прогоняет нахала, а наоборот, улыбается и закидывает ногу чуть ли не в ручей. На коленях у неё сидит ягненок, накрытый красной шалью. Рядом валяется надкусанное зеленое яблоко. Тут даже школьник догадается: это намек на библейскую историю про Адама и Еву. Только вместо змея — ухажер с мертвой бабочкой.

Хант был хитрым парнем. Он нарисовал всё это не просто ради красивой картинки, а чтобы проиллюстрировать притчу из Евангелия про доброго пастыря и наемника. Добрый пастырь, если что, жизнь отдает за овец. А наемник, которому на стадо наплевать, при виде волка сбегает. Но у Ханта наемник не сбежал — он сам стал волком. Он не охраняет овец, а губит их, потому что занят своими глупостями. Красные щеки, потные лица, фляга на поясе — критики сразу заподозрили, что парочка просто наклюкалась сидра. Некоторые даже назвали картину агиткой против пьянства. Другие увидели в ней наезд на католическую церковь, мол, обманывает народ.

Когда полотно выставили в Королевской академии, зрители возмутились. Людям не понравились эти румяные, потные, слишком живые лица. В них видели пошлость и грубый сексуальный подтекст. Картину сравнивали с «Офелией» Милле, которую рисовали в то же время и в тех же местах, и находили, что «Пастух» — это просто вульгарщина. Спасать ситуацию пришлось известному критику Джону Рескину. Он написал статью, где объяснил, что прерафаэлиты — это новое слово в искусстве, и ругать их не надо. После этого народ немного успокоился.

Сам Хант потом признавался, что хотел не только пересказать библейскую историю, но и ткнуть носом современных проповедников. Мол, хватит спорить о высоких материях, идите и занимайтесь своей паствой, пока она в пшеницу не залезла и не объелась. Картина висит в Манчестерской художественной галерее. И до сих пор заставляет людей спорить: это любовь, грех или просто предупреждение ленивым пастухам?

Всё началось с обычного приступа аппендицита. Молодой Анри Матисс лежал в больнице, ему было смертельно скучно, и мать принесла ему краски. С этого момента его жизнь изменилась навсегда, но путь к славе был долгим и извилистым. Сначала он рисовал как все: мрачные, реалистичные картины, копировал старых мастеров. Но очень скоро ему это надоело. Мир вокруг был слишком ярким, чтобы загонять его в серые тона.

Матисс попробовал себя в импрессионизме. Он выходил на улицу, ловил солнечные блики и пытался передать своё личное впечатление от момента. Его первой громкой работой стала картина «Роскошь, покой и наслаждение», где он даже использовал модную тогда технику пуантилизма — рисование цветными точками. Но и это оказалось не тем. Художник рассердился на точки, заявив, что они ломают форму предметов.

Читать далее

Ленинград, август 1926-го. Город, залечивающий раны Гражданской войны, учится жить по-новому: по-советски, по-пролетарски, по справедливости. Вот только сама справедливость в ту эпоху была величиной переменной — она зависела от того, кто ты: ударник труда, комсомолец или… просто жертва.

Но в ту ночь в Чубаровом переулке случилось нечто, что заставило страну впервые содрогнуться от вопроса: кто же защищает тех, кто по определению должен быть под защитой?

Эта история леденит кровь даже сейчас. И дело не в количестве крови — хотя её хлебнули сполна. Дело в запредельном цинизме, в ощущении вседозволенности, в уверенности банды, что «свои ребята» могут всё. Ровно до того момента, пока не перешли черту, за которой начался отсчёт новой правовой эпохи.

В центре сюжета — обычная девушка. Любовь Белова, 20 лет, работница чулочной фабрики, комсомолка. Вечером 21 августа она возвращалась через Чубаров переулок — маршрут не самый парадный, но вроде бы и не смертельный. Лиговка тогда кипела: заводы, общаги, толкучки, пьяный угар. А после заката здесь заправляли не милиционеры, а местные «короли».

Главный — Павел Кочергин, спившийся экс-рабочий, державший в страхе весь район. С ним — братья Чуковы, Бобровский и прочая шваль, для которой смысл жизни свелся к бутылке, кулакам и унижению беззащитных. Их вотчина — сквер у Чубарова переулка — днём был тихим местом, ночью — филиалом ада.

Когда Любовь проходила мимо, Кочергин бросил: «Составишь компанию?» — и в голосе уже читался приговор. Девушка отказалась вежливо. Но для этих тварей слово «нет» было оскорблением. Особенно от комсомолки.

Дальше — то, что не читают на ночь. Её затащили в кусты, избили, сорвали одежду. А затем началась чубаровщина — не просто групповое надругательство, а настоящий базар насилия. За двадцать копеек любой желающий мог надругаться над полуживой девушкой. И находились желающие — от 25 до 30 человек. Среди них — рабочие, комсомольцы, даже военные. Один из насильников, Константин Кочергин (брат главаря и секретарь комсомольской ячейки), потом цинично оправдается: «Поругался с женой, решил изменить».

Утром Любовь, избитая, больная, еле живая, доползла до милиции. По пути её едва не добили — насильники хотели заткнуть рот. Спас случайный прохожий Нелюб, блефанувший пистолетом (на деле — спичечным коробком). Этого хватило, чтобы банда сникла.

Милиция давно знала, кто хозяева Чубарова переулка. Раньше такое спустили бы на тормозах. Но не в этот раз. Потому что жертвой оказалась не «беспризорница» и не «буржуйка», а своя — советская девушка, работница,

Как приготовить:
Мясо, лук и чеснок пропустите через мясорубку
или измельчите в блендере

Добавьте соль, чёрный перец и остальные ингредиенты по выбранному рецепту

Хорошо вымешайте фарш 5 до 7 минут до однородности

Раскатайте тесто, вырежьте кружочки, разложите
начинку и слепите пельмени

Варите в кипящей подсоленной воде 5 до 7 минут после всплытия

Совет: чтобы начинка получилась особенно сочной, добавьте в фарш немного ледяной воды или сливок и дайте ему постоять в холодильнике 20 до 30 минут

"Индейцы знали, какие травы использовать в медицине, как их готовить и как применять лекарства. Этому их с самого начала научил Усен, и каждое последующее поколение имело людей, сведующих в искусстве исцеления.
При сборе трав, их приготовлении и применении лекарства, вера в молитву была столь же сильной, как и в фактическое действие лекарства. Обычно около восьми человек работали вместе над изготовлением лекарства, и на каждом этапе процесса существовали формы молитвы и заклинаний.
Четверо читали заклинания, а четверо занимались приготовлением трав.
Некоторые индейцы умели искусно вырезать пули, наконечники стрел и другие метательные предметы, которыми ранили воинов. Я сам много этим занимался, используя обычный кинжал или мясницкий нож.
Маленькие дети зимой носили очень мало одежды, а летом – совсем не носили. Женщины обычно носили примитивную юбку, которая состояла из куска хлопчатобумажной ткани, закрепленного на талии и доходящего до колен. Мужчины носили набедренные повязки и мокасины. Зимой они дополнительно надевали рубашки и леггинсы.

Часто, когда племя находилось в лагере, группа мальчиков и девочек по договоренности тайком убегала и встречалась в месте, расположенном в нескольких милях от лагеря, где не было никаких обязанностей. За эти шалости их никогда не наказывали, но если их укрытия обнаруживали, их высмеивали.

В честь каждого знаменательного события устраивались пир и танцы. Возможно, приглашались только наши соплеменники, а возможно, и соседние племена. Эти торжества обычно длились около четырех дней. Днем мы пировали, а ночью под руководством какого-нибудь вождя танцевали. Музыка для наших танцев представляла собой пение, которым руководили воины, и сопровождалась ударами по "эдсадедне" (оленьей коже на обруче). Слова не пелись — только мелодии. После пиршества и танцев устраивались скачки, бег, борьба, прыжки и всевозможные игры (азартные игры).
После окончания игр гости говорят: «Мы довольны», и лагерь начинал расходиться. Я всегда радовался, когда объявляли о танцах и пирах. Все остальные молодые люди тоже.

В нашей жизни также присутствовала религиозная сторона. У нас не было церквей, религиозных организаций, субботнего дня, праздников, и все же мы поклонялись Богу. Иногда все племя собиралось вместе, чтобы петь и молиться; иногда меньшее число, возможно, всего два или три человека. В песнях было несколько слов, но они не были формальными. Певец иногда добавлял слова по своему желанию вместо обычного звучания мелодии. Иногда мы молились в тишине; иногда каждый молился вслух; иногда пожилой человек молился за всех нас. В другое время кто-то вставал и говорил нам о наших обязанностях друг перед другом и перед Усеном. Наши богослужения были короткими.

Когда свирепствовали болезни или эпидемии, наши вожди собирались и допрашивали нас, чтобы выяснить, какое зло мы совершили и как можно было умилостивить Усена. Иногда считалось необходимым принести жертву. Иногда виновного наказывали.

Если бы какой-нибудь апач позволил бы своим престарелым родителям страдать из-за нехватки еды или крова, если бы он пренебрегал больными или издевался над ними, если бы он осквернил нашу религию или был неверен, его могли изгнать из племени.

У апачей не было тюрем, как у белых людей. Вместо того чтобы сажать своих преступников в тюрьму, их выгоняли из племени.
Эти неверные, коварные, ленивые или трусливые члены племени были исключены таким образом, что не могли присоединиться ни к одному другому племени. Они также не могли рассчитывать на защиту со стороны