«КОСТЬ»

Смотри, вот она, моя кость,
осколок, выдранный из мяса,
грязный, полный скверны —
это дни, что мы прожили,
торчат из земли, тупая кость,
выбеленная ливнями.

Она не блестит,
невинная, глупо-белая,
впитывает влагу,
сгибается ветром,
почти не отражая
неба.

Смешно представить: кость
на стуле, в ресторане,
где яблоку негде упасть,
и кто-то ест варёную мицубу,
а рядом — кость,
но живая.

Смотри, вот моя кость.
И это я смотрю,
оцепенев: Странно...
Душа осталась где-то там
и возвратилась
к своей кости,
чтобы смотреть?

На полумёртвой траве
у ручья, в моём городе,
стою и вглядываюсь: кто там?
Я? Или просто кость,
торчит из земли,
глупо-белая,
высокая, как билборд.

Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение

Мэри Оливер,
РЫБА

Первая рыба,
которую я поймала,
не стала лежать
тихо в ведре
но вертелась и всасывала
обжигающее
изумление воздуха
и умерла
в медленно растекающейся
радуге. Позже
я открыла тело и отделила
плоть от костей,
и съела его. Теперь море
внутри меня: я рыба, рыба
блестит во мне; мы
воскресли, связаны вместе, точно падём
в море обратно. Из-за боли
и боли, и боли ещё,
мы кормим этот бредовый сюжет, кормимся
тайной.



никому ни о чём ни зачем

https://stihi.ru/avtor/samdurak

Скафандр прохудился и ракета
Немое продолжение печали
Достала…
Вечно требует ремонта
Звезда застряла в горле
В этой роли
Когда планеты воют в небе роем
Так трудно быть героем
И порою
Послать все хочется к рогатым марсианам
Какой-то свет сочится из бровей
Мутацией своей уже не маюсь
Легко, как клон, иду и улыбаюсь
Все плавится
Растаял теплый снег
Когда все кончилось, я снова начинаюсь.

https://vk.com/@uttechka-tochka-otscheta

Всё на дворе в снегу, и поневоле
с решёткой соглашаешься оконной:
не отпускай себя, браток, держись,
держись в дому, как будто в бренном теле:

ведь и в мороз под кожею тепло,
и в шумной комнате под одеялом
густеет одиночество.
А в ночь
и больше дозволяется порою —
то бабочка забьёт в окно, то фавн
зевнёт в углу,
то море к подоконнику подступит.

Сколько я себя помню. Точнее – так часто, как себя вспоминаю, – я пытался перестать писать. Не в смысле – бросить, а перестать так, чтобы больше не хотелось. Вечная неудача: напиши плохо, и тебе захочется ещё; напиши хорошо, и, несмотря на страх, желание написать только возрастёт. Незаменимым помощником в молчании стал интернет в целом, и любые соцсети и дневники в частности. Мелочь (но – ключевая), отличающая электронные аналоги от бумажных оригиналов – в перевёрнутости, в обратном течении заметок. Ты не пишешь в конце дневника, ты дописываешь в начале, как бы никуда не двигаясь, но снова и снова переписываешь свою не меняющуюся, не двигающуюся с места историю.

Значит, эта моя история начнётся с конца и будет двигаться к началу, у меня нет другого выхода. Толстые и худые, твёрдые и мягкие, концы отцов и дедов, обуславливающие также их кончину. Не вход, как у нормальных людей, но выход. Самоубийство главного героя, а других, не главных, героев у меня для вас и нет, каждый – главный, объективно из этого у нас страдания (слова) и возникают. Осталось выбрать себе конец. Сколько (так часто, как) себя помню, моя жизнь всегда заканчивалась. Этим, как известно, она и отличается. Проблема лишь в том, чтобы убить вместо себя кого-нибудь другого или подобрать из уже умерших друзей или "друзей". Люди склонны врать всю свою жизнь, а после смерти за них великолепно продолжают врать другие, придётся выбрать одну из своих смертей.

Прошли те времена, когда я стрелялся или перерезал себе горло, падал со скалы, попадал под поезд, замерзал насмерть в лесу. Последние несколько лет моим фаворитом было удушение. Только бы не смерть во сне. Взрыв от оставленного на трамвайной остановке пакета, или – не взрыв, но всхлип, так, кажется, должен кончится век. Подскользнусь и сломаю шею в душе или не смогу выкарабкаться из полосы прибоя в шторм, – хорошо и то, и другое... В тексте; я погибну, я не смогу выбраться из текста, смерть продолжится жизнями, которые я усложню (и облегчу) своим отсутствием.

В лесу цветы спрашивают меня. Нам нечего больше читать, что случилось. Одни воюют, другие работают, третьи лежат мёртвыми, четвёртые влюбляются, шепчут цветы, но нам по-прежнему нечего читать, шепчут цветы, голубые родники глаз и губ под влажными корягами среди мокриц и червей, что же случилось?

Скорее всего, ты сошёл с ума, но стоит ли об этом говорить, это, как мне кажется, должно приниматься без слов. Странным было бы предположить, что хоть кто-то в своём уме остался, но и тем не менее. Посмотри, сегодня ты буквально всё в мире можешь делать, кроме писательства; количество занятий увеличивается в разы день ото дня.

О, да, это всё великолепно; да. Если бы не болезни, жизнь проходила бы и вовсе незаметно. Останавливающий кашель, обезаруживающая температура. Спаси и сохрани меня, вирус и люди в белых халатах. Ручка и блокнот, спрятанные под подушкой, пачкают простынь. Лежи, дыши, в первобытной пещере под виском выцарапывай свою охоту на несуществующих животных. Синий цвет, останови меня. Ты видишь? Лицо художника было, на самом деле, нарисовано.

Я научу вас писать, а вы научите меня принимать душ и чистить зубы. Вы научите не любить тех, кто вас бросил. Научите ежемесячной оплате услуг ЖКХ. Всем маленьким вещам, необходимым для выживания маленького человека. Огромное вам спасибо. Писать -- это, примерно, то же самое. Ну да, это как выживать, только наоборот: не мыться, не платить и не переставать любить. Простейшее. Клетка, делящаяся на два, внутри и снаружи. Тропик рака, розовые кристаллы, льющиеся из расколотой головы Генри Миллера на печатную машинку между ног Анаис Нин. А где же его хуй? Проверь прямо сейчас.

Я выхожу из дома, в котором никогда не был. Мои стены, мои лестницы, подъезды. В моей квартире, в которой я никогда не был, Квон собирает вещи, ложится на полусобранные чемоданы и мастурбирует, думая обо мне. Ему пора уезжать. Дом находится рядом с вокзалом, и Квону надо везде успеть, от этого в буквальном смысле зависит его жизнь. Я — легкодоступная плоть, и Квон навсегда в моём сердце, его хуй, единожды коснувшись моих губ, упал с липкого неба в гнездо и запел, расправив крылья. Внутри наушников целые стаи членов пролетают из уха в ухо сквозь парообразный розово-серый мозг. Я люблю тебя, Кан, и никогда тебя не забуду, алло, алло, ты не слышишь, наверное; мы видимся время от времени, мы выдуманы, на улице здороваемся и улыбаемся. Нам так повезло однажды оказаться вместе на одной кровати, это же чудо на самом деле: алкоголь, долгая прогулка, и я наконец достаю свой окаменевший и буквально стучу им по столу, призывая к порядку красивые миндалевидные глаза Кана, мы должны идти с ними в постель немедленно.

Конечно, за то, что мы оказались с ним вместе благодарить надо, прежде всего, нашу общую знакомую, это она шла с нами, это она поддерживала диалог мелодичным смехом, если бы не она, вряд ли мы стали бы целоваться осенним вечером, созданным для поцелуев. Если бы не Конни, с её неразрешимыми вопросами и игрой со словами, оказавшись в постели между нами самым естественным продолжением диалога. Явно ожидая от нас большего, чем просто прикосновений, — проникновений. Верно она была разочарована, когда, попытавшись и так, и этак, я оставил их с Квоном вдвоём расхлёбывать кашу, которую сам же и заварил, заснув в соседней комнате дома, в котором никогда не был. Утром надо было на работу, и моя легкодоступная плоть, испугавшись большего, предпочла ретироваться, оставив рычащие картинки с фиолетовыми зверьми и дальше взбивать пену простыней...

За неимением лучшего слова, про себя я зову этих двоих своими друзьями.

Полупустым мешком — Машук над Пятигорском
Бесполезно притворяться, каждая дыра — глаз
Под деревьями свалены в кучу прошлогодние лица
Поднимайся наверх сквозь каждый день
Сделай это своей ежедневной рутиной
Делай это в одиночестве — и пусть тебя видят с кем-то
Ты никогда не бываешь один. Никуда не уходишь

Мелкий госслужащий. Я приветствую всех. Если говорить только факты, события, как они есть, мы сможем полностью избегнуть правды, с одной стороны, и, собственно, исполнить предназначение дневника — с другой. Мы говорим про погоду, про цены на еду, обеденное меню. Во что бы то ни стало избегать читательских глаз — мой дорогой, мой ненаглядный.

Я притворялся писателем, сколько себя помню, и даже ещё немножко дольше, сами понимаете, вы живёте ровно столько, сколько пишете, и, кажется, это решает все проблемы. Кроме молчания. Так затекает ртуть в заготовленные формы, и ты понимаешь по пустым местам, о каких именно вещах тебе не говорят. Такова природа слов, дорогой: сколько ни говори — не скажешь.

Сначала бросаешь курить, потом жену, потом любовницу, потом другую, потом пить, потом опять курить, потом писать, ну, с этим у меня проблем никогда не было, я не написал столько, сколько мне в жизнь не написать, что не может не успокаивать, да, кстати, и не собираюсь возобновлять это вредное занятие. Не думаю, что есть прекрасней.

Давай без максим и метафор, скромные чёрные буквы на белом фоне, а то этак мы так никогда. Что там у нас, март, дождь, улицы, удары плёткой. Ветви ивы. Почти пришедший в негодность автомобиль, барахлящий и кашляющий. Истончающийся до изящества, он весь — тряска и шум, этот фаэтон. Мы едем и раскачиваемся невысоко над дорогой, читаем прозрачные письмена дождя. Дворники, как и печка, не работают. Из одного разбитого момента времени в другой, мы даже не заметим, когда машина вывернет на встречку.

Иногда мне дают машину покататься, иногда нет, но я, в любом случае, предпочитаю не замечать ни себя, ни проходящего времени. С людьми сложней, особенно, когда им лет под двадцать, как моему водителю. Не хочется прерывать этот сон. Прыщи, серьёзность, красота. Жизнь, собственно говоря. Вещи, которые меня не могут заинтересовать, потому что ещё ничего не случилось. Двадцать лет — это сколько я в своей конторе работаю; а поступил я на работу, кажется, вчера. Кроме "кажется" ничего нет: кажется, казать, показывать, проявляться. Мне кажется, что любим, кажется, что люблю. Кажется, что я — блондинка под два метра с романом на стороне.

Дневник, дневник, давай, куда тебя всё время уносит? Встаю рано, ложусь поздно. Мне пятьдесят, как и большинству настоящих людей вокруг меня. Пиджак, галстук, обожаю это всё, чистить обувь, бриться. Маскировка тщательная и, из-за тщательности, ка-жет-ся, лишённая всякой сути. Каждое утро внутри — музыка Говарда Шора из Обеда нагишом. Я встаю под насекомый стрёкот в синей темноте, я пью и захлёбываюсь, гигантский язык вываливается из окна, кувыркаясь и скользя, ударяясь не слишком сильно, выталкивает тельце на остановку. Заправляю слизистые под одежду, сдвигаю невидимую шляпу на затылок.

Мокрые плавки, грязные носки, промокший порножурнал со слипшимися глянцевыми страницами, две пачки отсыревших сигарет, зажигалка, этот блокнот и ручка, так и не нашедшие применения, вываленные на деревянную скамью в электричке в июле 1995 года, надкусанный батончик Марс, несколько презервативов, так и не нашедших применения, паспорт с билетами туда и билетами обратно, несколько слипшихся мелких банкнот и одна крупная, сильный грибной запах, и что там ещё на самом дне, какие-то бумажные ошмётки с текстом, изменённым до неузнаваемости, электрическая бритва, зубная щётка, так и не нашедшие применения, небольшое залапанное зеркальце, несколько обкатанных морем стёклышек. На развороте порножурнала две девицы и парень, неубедительно изображающие урок бальных танцев, слишком розовый розовый, неестественно белый белых трико и пачек, изображения не обошлись без компьютерной обработки, возможно ли такое в 1995, журнал явно принадлежал не будущему даже, а параллельной вселенной, где двадцатипятилетние старики непохоже имитируют пятнадцатилетних; и я, и милиционеры были явно моложе "моделей", разве это не порнография, допытывался один, пока другой разглядывал извлечённый наконец из-под бесформенной кучи паспорт; — нет, это эротика, не сдавался я, трясясь от утреннего холода и недосыпа. Ну, хуй знает, он пытался перелистнуть страницу к более откровенным снимкам, но страницы слиплись намертво. Мне и ментам в шесть утра так странно было видеть, как взрослые люди занимаются позированием в этих неестественных позах. Мы трое были не в силах объяснить их поведение, наш разум был просто-напросто не способен этого вместить... Ладно, наконец сказал милиционер, когда его напарник, улыбаясь, наконец вернул мне паспорт, можешь запихивать это всё обратно, больше не мусори пожалуйста, добавил он, и не кури, иначе опять оштрафуем. Пока, — и они прошли дальше по составу навстречу 1996. Мы были где-то на полпути из Сочи в Туапсе. Чтобы навсегда остаться в 1995, мне достаточно было выйти на любой из остановок...

я, блять, скучаю по тебе.

знаешь, как холодно тут теперь?Там, где было горячее Ада. На полу, корчась от боли и озноба - вспоминал тебя. В мучительном бреду, прикусывая язык зубовной дрожью, жуя губы до крови. Думал про твои руки. Горячие, сухие ладони на влажной коже, рваные поцелуи, игривые и злые укусы, сладко до мёда во рту. Казалось, что ты все время за спиной, издеваешься, дышишь надрывно на ухо, ощущение твоих губ на мочке. Знобит.

Если зажмуриться сильно - во вспышках под веками можно разглядеть блеск твоих глав в темноте комнаты. Обсидианы искрятся под россыпью звезд, вулканический жар, привкус металла и сладости нектара. Твоя кожа - как медовуха - сладко-горькая, твой запах увлекает на болота в осеннем лесу, в туман, зеленую и землистую сырость, с пряной ноткой у линии волос на шее. Каждый кусочек металла в коже позвякивает и дразнит, твои пальцы, мои зубы. Внутри живого тела - обжигает, снаружи ранит холодом. Нам хотелось быть ближе, еще ближе, кожа - только препятствие, нужно глубже и горячее, еще и еще, и не превзойти расстояние между атомами, частицами, вот бы слиться вспышками света. Вспышки. Мерцают перед глазами от боли, мучительно.

Слюна, кровь, прочие соки, хотели слиться как 2 галактики, перемешаться, коснуться там, где никому другому не дотянуться. Синяки и царапины от твоих губ и пальцев, священные метки, но эфемерные. Хотелось так страстно, что ударялись случайно зубами, резали языки, кусались ненароком. но не останавливались, никто не хотел меньшего. Никому не понять, как хотелось.

Знаешь, тут теперь холодно. Так холодно, до дрожи, до тяжести в груди, до онемения пальцев. Трудно рассмотреть контуры через влагу в глазах, трудно учуять, когда ледяной воздух с каждым коротким вздохом режет дыхательные пути. И Больно, больно внутри, словно жук-чревоточец прогрызает путь в костях. словно внутренние органы скручивает, сдавливает, железные обручи на лёгких. Словно дрелью в суставы, словно лезвием по оголённой плоти, нежной, невинной. Больно. И так усыпляюще-холодно.

Твоя любовь - как поздняя осень. Молчаливая и холодная. Пасмурная и дождливая. Так рано темнеет...

Твоя любовь - как поздняя осень. Тихая, вкрадчивая, непоказная. Только моя, на кончиках пальцев, шепотом на губах. Холодная, без горячих слов и огня в глазах, но лезвие прямых долгих взглядов проникает в самое нутро, пока слова дрейфуют по поверхности. Твоё дыхание пробегает моими мурашками по коже, закрываю глаза, быстро темнеет. Так рано темнеет, и я тороплюсь домой, скорее согреться в твоих объятиях. Рано темнеет, и мы скорее забираемся под одеяло, так близко, и еще ближе, глубже. Потом ты заваришь чаю, поздняя осень такая немноголюдная, и я наслаждаюсь всеми часами с тобою. Только мы здесь. Ты редко улыбаешься, но так ценно и часто - мне.

Твоя любовь - как поздняя осень. Время, когда так хорошо быть наедине, в тишине, в темноте. Так уютно кутаться в одеяло, делиться теплом, говорить в пол-голоса. Просто лежать на полу, голова к голове, и каждый из нас положив голову на плечо друг к другу - смотрит на блики и линии света на потолке. В полутьме я протягиваю свои пальцы, скольжу по твоему лицу, губам, тепло, мне так нравится. Каждая линия, неровности, текстуры, если бы я ослеп, никогда не забыл бы. И каждый поцелуй в вечерней темноте так много весит, в голове музыка, каждое наше движение - словно два зачарованных зверя танцуют под звездами.

Твоя любовь - как поздняя осень. Я так люблю прикосновения и объятия, ты напрягаешься, стоит коснуться тебя при свете. Ты так часто молчишь, мне начинает казаться порой, что я говорю так много. Ты так легко ощетиниваешься, вспыхиваешь. Ворох осенней сухой листвы, а я та спичка. Иногда ты так застываешь, глядя куда-то так далеко от меня. Мне хочется искусать твои пальцы и губы, а ты искусай мои плечи и шею. Голодный зверь в опустевшем лесу. И почему даже твои пальцы такие холодные, словно поздней осенью без перчаток вечно. Мне иногда так холодно от тебя. Холодно, хоть я и знаю, если я достучусь, там, внутри - ты откроешь дверь в теплую комнату, скажешь мне: С Возвращением. Укутаешь меня в теплое одеяло, согреешь мои заиндевелые губы, озябшие пальцы, остывающее сердце. Но иногда я боюсь. Заблудиться в осеннем лесу, не найти той двери. Замерзнуть насмерть, потеряться, ведь так рано темнеет. И еще, знаешь. Так страшно знать, что за осенью всегда наступает зима.

Я никогда не любил позднюю осень. Не любил холод и пасмурную погоду. Но, знаешь, мне бы так не хотелось, чтобы эта поздняя осень кончалась. Потому что люблю изучать твой красивый профиль, когда ты застываешь, глядя куда-то непознаваемо-далеко. Люблю говорить все, что приходит на ум, знать, что ты слушаешь. Вздрагивать от твоих таких холодных пальцев, под одеждой, где моя кожа такая горячая. И мне так нравится, что я один так легко вывожу тебя, а когда куча из листьев гнева быстро сгорает - ты часто дышишь мне на ухо, так горячо и, знаешь, даже твой взгляд такой теплый. И я понимаю сильнее, что не хочу отпускать тебя из объятий, от себя, никогда вовсе. А еще - я люблю в темноте, под звуки вечерних автомобилей и глухих голосов соседей - на ощупь изучать твои губы, раковины ушей, родинки. Профиль, ключицы, всё это. И принадлежать только друг другу.

Я так хочу... так хочу полюбить позднюю осень. Но я не уверен, смогу ли я.

Давай поиграем в игру. Я обещаю, она не будет стоить свечь. базовые инстинкты против разрядов души. Мы начнем с притворства, затем поменяемся ролями. Я начну с роли хищника. Протяну к твоим горячим губам немного себя ребром ладони. Кусай крепко, почувствуй напряжение в мышцах, суставы моих пальцев. Пока я целую твои ключицы, пока я вдыхаю твоей теплой кожи. Я лишь усмехнусь, не проливая ни капли металлического дождя. Но обман будет длиться не долго, лишь до тех пор, пока тебе не надоест. Или до тех пор, пока простыни под нами не остынут, пропитавшись. Я лишь хочу, чтобы эта игра длилась вечно. Ты хочешь, чтобы все это была не игра.

И пока моя вторая рука будет скользить по твоим горячим топографическим точкам, изгибам, родинкам, клавишам рёбер. И пока мои губы будут жадно изучать твой вкус, пока моё сбитое дыхание будет обжигать твою шею. Пожалуйста, сжимай свои зубы на моей руке крепче, чтобы я мог забыть. Пока одна твоя рука сжимает добела пальцами уголок подушки, чтобы я мог не помнить. Как вторая твоя рука крепко сжимает рукоятку лезвия, уже теплого, раскаленного будто бы внутри меня. И проворачивая медленно рукоятку, ты будешь хотеть чтобы я не играл. А я буду хотеть чтобы эта игра продолжалась вечно. И пусть мы начали с притворства, затем мы обменяем роли. Но все же сжимай свои зубы крепче. Базовые инстинкты.

Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение

Влюблённый Замза


Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, он обнаружил, что у себя в постели превратился в Грегора Замзу.

Лёжа навзничь на кровати, он глядел в потолок. Глаза не сразу привыкли к нехватке света. Потолок казался обычным, повседневным, такой найдётся где угодно. Некогда его выкрасили в белый, хотя возможно – и в бледно-кремовый. Пыль и грязь копились, однако, годами, и теперь он больше напоминал цвет скисшего молока. Никакого орнамента, взгляду не попадались никакие его черты. Он ничем не противоречил, ничего не сообщал. Выполнял свою структурную функцию и не притязал ни на что большее.

В одной стене комнаты было высокое окно – слева, но штору с него сняли и через всю раму заколотили изнутри толстыми досками. Между ними оставили горизонтальную щель шириной в несколько сантиметров – намеренно или нет, оставалось неясным; лучи утреннего солнца проникали внутрь и отбрасывали на пол ряд ярких параллельных линий. Зачем окно так основательно забаррикадировали? Чтоб никто не забрался? Или никто (вроде него) не выбрался? Или надвигается сильная буря или смерч?

По-прежнему лёжа на спине, он, слегка вращая шеей и глазами, осмотрел всю остальную комнату. Никакой мебели не увидел, помимо кровати, на которой лежал сам. Ни комода, ни письменного стола, ни кресла. На стенах ни единой картины, часов или зеркала. Не было даже светильников. Да и на полу – ни ковра, ни дорожки. Лишь голое дерево. Стены оклеены обоями со сложным узором, но старыми и выцветшими, поэтому в слабом свете почти невозможно разглядеть, что это за узор.

Справа от него располагалась дверь – в стене напротив окна. Латунная ручка местами поцарапалась. Похоже, эта комната некогда служила обычной спальней. Однако теперь её лишили всех признаков человеческой жизни. Посреди комнаты осталась только эта одинокая кровать. И на ней не было белья. Ни простыней, ни покрывала, ни подушки. Лишь голый потрепанный матрас.

Замза понятия не имел, где он и что ему следует делать. С трудом осознал лишь одно – теперь он человек по имени Грегор Замза. А это он откуда знает? Быть может, кто-то ему нашептал об этом на ухо, пока он спал?

Но кем же он был, прежде чем стать Грегором Замзой? Чем он был?

Впрочем, стоило ему задуматься над этим вопросом, как сознание потускнело, а в голове зароилось нечто вроде чёрного столба мошкары. Столб становился все толще и гуще, подкрадываясь к участку его мозга помягче, непрестанно жужжа. Замза бросил эту затею. Глубокие мысли оказались для него в ту минуту непосильным бременем.

Так или иначе, теперь ему предстояло научиться двигаться. Нельзя же вечно лежать, пялясь в потолок. В такой позе он слишком беззащитен. Нападут на него враги – да хоть те же хищные птицы – и шансов выжить никаких. Для начала он решил пошевелить пальцами. Их было десять – длинных, приделанных к концам рук. Каждый оборудован сколькими-то суставами, и управлять ими оказалось совсем непросто. К тому же все тело его онемело, словно его погрузили в липкую плотную жидкость, поэтому передать усилие конечностям тоже оказалось трудно.

Тем не менее, закрыв глаза и сосредоточившись, после нескольких неудачных попыток он вскоре смог свободно шевелить пальцами. Пусть не сразу, но разобрался, как действовать ими вместе. Когда заработали кончики пальцев, онемелость, окутавшая все его тело, отступила. На смену ей, как тёмный и зловещий риф, оголённый отливом, пришла мучительная боль.

Не сразу Замза осознал, что боль эта – голод. Такое ненасытное желание пищи было ему внове – или же он, по крайней мере, не помнил, что нечто подобное переживал. Он как будто ничего не ел целую неделю. Словно вся сердцевина его тела обратилась в полую пещеру. Поскрипывали кости, сжимались мышцы, тут и там судорожно подёргивались внутренние органы.

Не в силах больше терпеть эту боль, Замза опёрся локтями на матрас и мало-помалу приподнялся. При этом несколько раз глухо и ужасающе треснул позвоночник. Вот так так, подумал Замза, сколько ж я здесь эдак пролежал? Каждая частица его тела громко протестовала против любой попытки подняться и вообще хоть как-то сменить позу. Но он, собрав воедино все свои силы, тянулся, превозмогая боль, пока ему наконец не удалось сесть.

Замза смятенно оглядел свое нагое тело, а что не было видно – ощупал руками. Какое же оно неуклюжее! К тому же полностью беззащитное. Гладкая белая кожа (покрытая неубедительным количеством волос), сквозь неё видны хрупкие синеватые кровеносные сосуды; мягкий незащищённый живот; нелепые гениталии невозможной формы; тощие и длинные руки и ноги (всего по две штуки!); тощая ломкая шея; громадная уродливая голова с путаницей жёстких волос на макушке; два абсурдных уха, торчащие по бокам, как пара морских ракушек. И вот это вот – действительно он? Способно ли такое несообразное тело, которое так легко уничтожить (никакого защитного панциря, никакого наступательного вооружения), выжить в этом мире? Почему он не превратился в Читать далее...

svetadorocheva.com




LOVE — это эротическая игрушечная книжка, сочетающая в себе поэзию, искусство и дизайн в своеобразный ménage a trois.

Книга состоит из 17 эротических стихотворений вольным стихом и иллюстраций, вдохновленных японской сюнга.

С этим надо играть. Книга разрезана посередине, а половинки можно переворачивать по отдельности, создавая множество новых эротических комбинаций: русалки, занимающиеся любовью с ангелами, театр в сочетании с цирком, куклы, замужние за демонами и т. д.

Стихи тоже смешиваются и сочетаются друг с другом, каждый раз создавая другое сочетание с новым смыслом.

Каждая иллюстрация сопровождается коротким стихотворением русского поэта Андрея Сен-Сенькова. Стихи написаны на двух языках — русском (оригинал) и английском переводе Эйнсли Морс.

картинки и стихи

видео: https://youtu.be/qnlUjQF5wm8?si=kaqC8rojMdH8yKWy

Нас не оглушит ветром нас не осыплет брызгами волна
Ударившись о скалы из бутылки не выпадет письма
О том что будем жить считая дни до встречи от бесконечности и до нуля
И встретившись мы даже не заметим что ненадолго прекратился
Счёт времени пустых бутылок слов унесённых ветром
Минут твоих во мне отдохновений залезем покачаемся в волнах
Обоих трусит ты прекраснее всего что видел я и что ещё увижу
От неба и до дна переплелись так удивительно что нужно эти два
Тела маленьких к друг другу подвести в огромном мире
Но для начала разделить на два вот встретились одни а вот другие
Объятия гомон смех мы все для всех и мы для всех чужие
Как жизнь и смерть подарки шлём издалека

царская тропа...

Ворота из серого камня,.............
Ворота из чёрного камня............
Плещется море, готово затопить.
Пустого человека на берегу........


коктебель
От камня начинается рука, и среди камней, ни разу никем не сжатых, она продолжается, к дёргающемуся среди камней одинокому телу, пытающемуся согреться, гораздо тоньше и тише самого маленького моря, синего языка, лижущего золотой пляж. Камень в руке, как точка опоры, ключ в часовом механизме, скручивающем морские течения и змеиные облака в два невыносимых глаза, пытающихся и смотреть и видеть одновременно, слишком маленьких и вовсе незаметных непроросших семян среди бесчисленных каменных бельм. Глаза для этого мира лишь маскировка и украшение, на ощупь ты куда как скорее найдёшь другие камни и сжимающие их тела. Оставь очки в пляжном кафе на столике, официант заберёт их вместе с твоим недопитым кофе. Бежит вода, кипит чайник на огне, песок залетает и кружит у хлопающей на ветру двери. Очки украсят собой рогатый череп на скелете, пляшущем среди воя в ночной степи. Пляски ночью и судороги днём. Сложно поверить, что человек один и тот же, однако, та же синяя волна, что катила солнечный свет вдоль пляжа, катит два скачущих по степи жёлтых огонька, и те же конечности, что отплясывали всю ночь под звёздами, сейчас пытаются зарыться в белую гальку, подобно пролитой воде найти свой особый счастливый путь к смеющимся волнам полуденного небытия.


судак
Я всегда вижу его сверху, как бы из окна второго или третьего этажа, когда ложусь спать, как если бы путешествовала в стеклянном доме на паучьих лапках, незаметно крадущемся за ним по улицам. Иногда, даже довольно часто, он задирает голову и смотрит прямо на меня, но меня не замечает. Когда целует свою девушку. Когда, в отсутствии других прохожих, начинает пританцовывать.
Задевая верхушки деревьев и вспугивая птиц, я следую за ним, иногда замечая сценки из параллельных жизней, протекающих в окнах настоящих домов неподалёку. Телевизор, работающий в пустой комнате. Блондинку, словно бы молящуюся на коленях перед окаменевшим мужчиной. Как флаги на ветру, дёргаются под неслышную музыку подростки.
Иногда я вижу себя со стороны, зависшую в небе не слишком высоко, в простыни, в зависимости от погоды, голубой или белой. Иногда окно подо мной начинает светиться таким туманным светом, и я понимаю, что ты совсем рядом с моей стороны стекла, недоумённо разглядываешь проплывающие внизу пустые улицы.

Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение

Мне повстречался старикан
В болотистой глуши.
Он нёс в руках два котелка,
Где плавали ерши.
Его спросил я без затей:
— Как поживаешь дед?
Но не достиг моих ушей
Его простой ответ.

— Я собираю пузырьки
Под мостиком у речки,
Потом кладу их в пирожки
И запекаю в печке.
А пирожки на берегу
Матросам продаю
И пробавляюсь как могу
На выручку свою.

Но размышлял я в этот миг
О корне из шести:
Как разделить его на пшик
И в степень возвести.
— Ну-ну, и как же ты живёшь? —
Спросил я старика,
По-свойски пнул его ногой
И ущипнул слегка.

— Да вот, брожу средь камышей, —
Он начал всё сначала, —
Ловлю на дудочку ершей,
Вытапливаю сало.
А производят из него
Помаду для волос:
Возни, скажу вам, ого-го,
А платят с гулькин нос.

Но я о гетрах размышлял:
Что будет если вдруг
Покрасить их в зелёный цвет
И выйти так на луг?
— Эй, как дела? ТЫ что, заснул?! —
Вновь задал я вопрос
И двинул в ухо старика,
Чтоб чепуху не нёс.

— Так и живу, — ответил дед, —
На отмели у моря
Я нахожу глаза сельдей,
Потерянные с горя.
Они на пуговки идут
Для платьев и пальто,
Но больше пенса за пяток
Мне не даёт никто.

В саду копаю я миног,
Белю салфетки сажей
И подбираю вдоль дорог
Колёса экипажей.
Перебиваюсь как-нибудь —
Похвастать нечем, сэр,
Но я бы рад за вас хлебнуть
Пивка бы, например.

Но я не слушал. Я почти
Додумал мудрый план,
Как мост от ржавчины спасти
Посредством винных ванн.
Я деда поблагодарил
За искренний рассказ.
Как горячо он говорил:
Готов, мол, пить а вас!

С тех пор, залезу ли рукой
Рассеянно в компот,
Иль попаду не той ногой
В башмак совсем не тот,
Или фантазия слегка
С пути меня собьёт, —
Я вспоминаю старика
Среди глухих болот.


(Льюис Кэррол в переводе М. Я. Бородицкой)

Мой инстаграм заблокировали, когда началась война. Благодаря сотням жалоб на мои сториз с видео событий. От моих дорогих подписчиков.
А ещё каждый день мне сотнями приходили пожелания сдохнуть под бомбами. Думала боты. Открывала переписку. И понимала, что нет. Это люди, с которыми я общалась годами.

Штож, к чертям инсту и её выдуманный идеальный мир и форточки.

Сейчас я только в телеге.