Казалось бы, перед нами максимально милая советская классика - картина Евгения Ноздрина "Первенец" 1960 год. Счастливый отец пришёл к роддому, тает снег, весна, в руках авоська с дефицитными апельсинами. Полная идиллия?

Но если присмотреться внимательнее, в комментариях под этой картиной в сети разгораются настоящие баталии.Вот пара "неудобных" моментов, которые смущают современных зрителей.

Почему медсестра (или мама) в окне имеет откровенно зеленоватый оттенок кожи? Интернет-шутники уже вовсю называют полотно "Первенец от Фионы" и строят теории заговора. На самом деле всё прозаичнее, художник пытался передать оптический эффект - вид через толстое, неидеальное советское оконное стекло под углом. Но выглядит это, согласитесь, жутковато.

Свёрток в руках женщины больше напоминает деревянную матрёшку или искусственный манекен, чем живого младенца. Искусствоведы оправдывают это стилем эпохи, но реализма картине это не добавляет.

Соцреализм всегда идеализировал быт. Нам показывают радость, но опускают детали, в роддома мужчин тогда не пускали на пушечный выстрел, а молодую семью, скорее всего, впереди ждали годы в тесной коммуналке или съёмном углу.

В историях выживания обычно фигурируют 2 сценария. Первый это когда люди от безысходности радостно жрут друг друга. Второй когда один упрямец просто не дает остальным сдаться. История антарктической экспедиции Эрнеста Шеклтона это второй вариант, доведенный до состояния абсолютного безумия... 28 человек застряли во льдах на 2 года без какой-либо связи с внешним миром, и при этом никто не отправился на тот свет.

В августе 1914 года корабль Эндьюранс отчалил от берегов Англии. Шеклтон планировал вальяжно пересечь Антарктиду пешком, но в январе 1915 года его посудина намертво встряла в паковые льды моря Уэдделла. Экипаж наивно ждал чудесного освобождения целых 10 месяцев, пока лед сжимался и ломал деревянный корпус корабля. В октябре борт окончательно лопнул, вода хлынула внутрь, и 28 человек оказались на дрейфующей льдине посреди океана с 3 жалкими шлюпками и запасом еды на пару недель.

Они бомжевали на этих льдинах 5 месяцев, спали в мокрых мешках и питались пингвинами. Когда лед начал трещать по швам, команда прыгнула в шлюпки и неделю гребла до острова Элефант. Это был абсолютно пустой кусок промерзшего камня, где их точно никто не стал бы искать. Шеклтон быстро осознал всю паршивость ситуации, взял 5 смертников, сел в 6 метровую лодку и поплыл за помощью на китобойную станцию. Им предстояло преодолеть 1300 километров через самое штормовое море на планете в корыте размером с джип.

Они пересекали этот водяной ад 16 дней, ориентируясь по редким звездам. Когда они чудом добрались до земли, оказалось, что высадка прошла не с той стороны острова. Шеклтон с 2 товарищами перешел ледяной горный хребет за 36 часов вообще без снаряжения, просто вкрутив шурупы в подошвы ботинок. Придя на станцию, они выглядели как ожившие мертвецы, но спасение оставшихся людей было организовано мгновенно.

Вся эта ситуация наглядно доказывает, что выживание зависит вовсе не от калорий в пайке. Шеклтон управлял не кораблем, он управлял 28 отчаявшимися мужиками, которые могли в любой момент сойти с ума и сдаться. Он заставлял их играть в футбол на льду, устраивал концерты с банджо и поил горячим какао. Мужик просто запретил им умирать, и они ему поверили )

Лето 1851 года. Английский художник Уильям Хант одиннадцать часов в день торчит на лугу, отмахивается от мух, спасается от жары и злится на двух гусей, которые постоянно лезут в кадр. Всё это ради одной картины, которая потом взбесит публику и заставит критиков плеваться. На первый взгляд, на полотне «Наемный пастух» обычная деревенская сцена: парень и девушка сидят на травке, вокруг овцы, пшеничное поле, ручей. Идиллия, да не совсем.

Приглядитесь внимательнее. Пастух, вместо того чтобы следить за стадом, обнимает пастушку за шею и показывает ей дохлого мотылька. Овцы тем временем ломанулись в пшеницу, жрут зерно и лениво валяются на боку — им плевать, что урожай портится. Девушка не прогоняет нахала, а наоборот, улыбается и закидывает ногу чуть ли не в ручей. На коленях у неё сидит ягненок, накрытый красной шалью. Рядом валяется надкусанное зеленое яблоко. Тут даже школьник догадается: это намек на библейскую историю про Адама и Еву. Только вместо змея — ухажер с мертвой бабочкой.

Хант был хитрым парнем. Он нарисовал всё это не просто ради красивой картинки, а чтобы проиллюстрировать притчу из Евангелия про доброго пастыря и наемника. Добрый пастырь, если что, жизнь отдает за овец. А наемник, которому на стадо наплевать, при виде волка сбегает. Но у Ханта наемник не сбежал — он сам стал волком. Он не охраняет овец, а губит их, потому что занят своими глупостями. Красные щеки, потные лица, фляга на поясе — критики сразу заподозрили, что парочка просто наклюкалась сидра. Некоторые даже назвали картину агиткой против пьянства. Другие увидели в ней наезд на католическую церковь, мол, обманывает народ.

Когда полотно выставили в Королевской академии, зрители возмутились. Людям не понравились эти румяные, потные, слишком живые лица. В них видели пошлость и грубый сексуальный подтекст. Картину сравнивали с «Офелией» Милле, которую рисовали в то же время и в тех же местах, и находили, что «Пастух» — это просто вульгарщина. Спасать ситуацию пришлось известному критику Джону Рескину. Он написал статью, где объяснил, что прерафаэлиты — это новое слово в искусстве, и ругать их не надо. После этого народ немного успокоился.

Сам Хант потом признавался, что хотел не только пересказать библейскую историю, но и ткнуть носом современных проповедников. Мол, хватит спорить о высоких материях, идите и занимайтесь своей паствой, пока она в пшеницу не залезла и не объелась. Картина висит в Манчестерской художественной галерее. И до сих пор заставляет людей спорить: это любовь, грех или просто предупреждение ленивым пастухам?

Всё началось с обычного приступа аппендицита. Молодой Анри Матисс лежал в больнице, ему было смертельно скучно, и мать принесла ему краски. С этого момента его жизнь изменилась навсегда, но путь к славе был долгим и извилистым. Сначала он рисовал как все: мрачные, реалистичные картины, копировал старых мастеров. Но очень скоро ему это надоело. Мир вокруг был слишком ярким, чтобы загонять его в серые тона.

Матисс попробовал себя в импрессионизме. Он выходил на улицу, ловил солнечные блики и пытался передать своё личное впечатление от момента. Его первой громкой работой стала картина «Роскошь, покой и наслаждение», где он даже использовал модную тогда технику пуантилизма — рисование цветными точками. Но и это оказалось не тем. Художник рассердился на точки, заявив, что они ломают форму предметов.

Читать далее

Ленинград, август 1926-го. Город, залечивающий раны Гражданской войны, учится жить по-новому: по-советски, по-пролетарски, по справедливости. Вот только сама справедливость в ту эпоху была величиной переменной — она зависела от того, кто ты: ударник труда, комсомолец или… просто жертва.

Но в ту ночь в Чубаровом переулке случилось нечто, что заставило страну впервые содрогнуться от вопроса: кто же защищает тех, кто по определению должен быть под защитой?

Эта история леденит кровь даже сейчас. И дело не в количестве крови — хотя её хлебнули сполна. Дело в запредельном цинизме, в ощущении вседозволенности, в уверенности банды, что «свои ребята» могут всё. Ровно до того момента, пока не перешли черту, за которой начался отсчёт новой правовой эпохи.

В центре сюжета — обычная девушка. Любовь Белова, 20 лет, работница чулочной фабрики, комсомолка. Вечером 21 августа она возвращалась через Чубаров переулок — маршрут не самый парадный, но вроде бы и не смертельный. Лиговка тогда кипела: заводы, общаги, толкучки, пьяный угар. А после заката здесь заправляли не милиционеры, а местные «короли».

Главный — Павел Кочергин, спившийся экс-рабочий, державший в страхе весь район. С ним — братья Чуковы, Бобровский и прочая шваль, для которой смысл жизни свелся к бутылке, кулакам и унижению беззащитных. Их вотчина — сквер у Чубарова переулка — днём был тихим местом, ночью — филиалом ада.

Когда Любовь проходила мимо, Кочергин бросил: «Составишь компанию?» — и в голосе уже читался приговор. Девушка отказалась вежливо. Но для этих тварей слово «нет» было оскорблением. Особенно от комсомолки.

Дальше — то, что не читают на ночь. Её затащили в кусты, избили, сорвали одежду. А затем началась чубаровщина — не просто групповое надругательство, а настоящий базар насилия. За двадцать копеек любой желающий мог надругаться над полуживой девушкой. И находились желающие — от 25 до 30 человек. Среди них — рабочие, комсомольцы, даже военные. Один из насильников, Константин Кочергин (брат главаря и секретарь комсомольской ячейки), потом цинично оправдается: «Поругался с женой, решил изменить».

Утром Любовь, избитая, больная, еле живая, доползла до милиции. По пути её едва не добили — насильники хотели заткнуть рот. Спас случайный прохожий Нелюб, блефанувший пистолетом (на деле — спичечным коробком). Этого хватило, чтобы банда сникла.

Милиция давно знала, кто хозяева Чубарова переулка. Раньше такое спустили бы на тормозах. Но не в этот раз. Потому что жертвой оказалась не «беспризорница» и не «буржуйка», а своя — советская девушка, работница,

Как приготовить:
Мясо, лук и чеснок пропустите через мясорубку
или измельчите в блендере

Добавьте соль, чёрный перец и остальные ингредиенты по выбранному рецепту

Хорошо вымешайте фарш 5 до 7 минут до однородности

Раскатайте тесто, вырежьте кружочки, разложите
начинку и слепите пельмени

Варите в кипящей подсоленной воде 5 до 7 минут после всплытия

Совет: чтобы начинка получилась особенно сочной, добавьте в фарш немного ледяной воды или сливок и дайте ему постоять в холодильнике 20 до 30 минут

"Индейцы знали, какие травы использовать в медицине, как их готовить и как применять лекарства. Этому их с самого начала научил Усен, и каждое последующее поколение имело людей, сведующих в искусстве исцеления.
При сборе трав, их приготовлении и применении лекарства, вера в молитву была столь же сильной, как и в фактическое действие лекарства. Обычно около восьми человек работали вместе над изготовлением лекарства, и на каждом этапе процесса существовали формы молитвы и заклинаний.
Четверо читали заклинания, а четверо занимались приготовлением трав.
Некоторые индейцы умели искусно вырезать пули, наконечники стрел и другие метательные предметы, которыми ранили воинов. Я сам много этим занимался, используя обычный кинжал или мясницкий нож.
Маленькие дети зимой носили очень мало одежды, а летом – совсем не носили. Женщины обычно носили примитивную юбку, которая состояла из куска хлопчатобумажной ткани, закрепленного на талии и доходящего до колен. Мужчины носили набедренные повязки и мокасины. Зимой они дополнительно надевали рубашки и леггинсы.

Часто, когда племя находилось в лагере, группа мальчиков и девочек по договоренности тайком убегала и встречалась в месте, расположенном в нескольких милях от лагеря, где не было никаких обязанностей. За эти шалости их никогда не наказывали, но если их укрытия обнаруживали, их высмеивали.

В честь каждого знаменательного события устраивались пир и танцы. Возможно, приглашались только наши соплеменники, а возможно, и соседние племена. Эти торжества обычно длились около четырех дней. Днем мы пировали, а ночью под руководством какого-нибудь вождя танцевали. Музыка для наших танцев представляла собой пение, которым руководили воины, и сопровождалась ударами по "эдсадедне" (оленьей коже на обруче). Слова не пелись — только мелодии. После пиршества и танцев устраивались скачки, бег, борьба, прыжки и всевозможные игры (азартные игры).
После окончания игр гости говорят: «Мы довольны», и лагерь начинал расходиться. Я всегда радовался, когда объявляли о танцах и пирах. Все остальные молодые люди тоже.

В нашей жизни также присутствовала религиозная сторона. У нас не было церквей, религиозных организаций, субботнего дня, праздников, и все же мы поклонялись Богу. Иногда все племя собиралось вместе, чтобы петь и молиться; иногда меньшее число, возможно, всего два или три человека. В песнях было несколько слов, но они не были формальными. Певец иногда добавлял слова по своему желанию вместо обычного звучания мелодии. Иногда мы молились в тишине; иногда каждый молился вслух; иногда пожилой человек молился за всех нас. В другое время кто-то вставал и говорил нам о наших обязанностях друг перед другом и перед Усеном. Наши богослужения были короткими.

Когда свирепствовали болезни или эпидемии, наши вожди собирались и допрашивали нас, чтобы выяснить, какое зло мы совершили и как можно было умилостивить Усена. Иногда считалось необходимым принести жертву. Иногда виновного наказывали.

Если бы какой-нибудь апач позволил бы своим престарелым родителям страдать из-за нехватки еды или крова, если бы он пренебрегал больными или издевался над ними, если бы он осквернил нашу религию или был неверен, его могли изгнать из племени.

У апачей не было тюрем, как у белых людей. Вместо того чтобы сажать своих преступников в тюрьму, их выгоняли из племени.
Эти неверные, коварные, ленивые или трусливые члены племени были исключены таким образом, что не могли присоединиться ни к одному другому племени. Они также не могли рассчитывать на защиту со стороны