В сокровенных глубинах отдельных людей, также как и в сокровенных глубинах человеческих общностей живет некая разрушительная энергия, дающая им возможность терпеть свои поражение с определенным блеском. Она делает их катастрофы элегантными, в отличие от победителей, чьи невразумительные, пышные триумфы, парады и апофеозы наводят на мысль о вульгарной подоплеке любых эйфорий и викторий.

 

Парадокс "быть победителем" таит в себе искренние холопские переживания, которыми, как они, победители, считают, необходимо пользоваться, извлекая выгоду из насранного из содеянного. Цезарь, возвышаясь на колеснице с лавровым ложементом, снисходительно наблюдающий шествие своих легионов, ликование плебейских толп на форуме и у подножия Палатина, слишком провинциален, в отличие от богоподобного Цезаря поверженного в лужу собственной крови на мраморном полу сената.

 

Умирая, он прикрывает свое лицо гиматием.

 

В его последнем жесте больше достоинства и аристократизма чем во всех фейерверках, показухах и парадах последующих тысячелетий. Жест уникален, слова уже не имеют значения.

 

Как будто, пожив в компании живых существ, его создатель так и не успел выродится в человека. В нем сосредоточена вся утомленность собственной неуникальностью, собственным я, обращенным во времена, когда он являлся частью сообщества дошедших до изнеможения мыслителей, так хорошо искушенных в искусстве бессловесного мышления.

 

Жест великолепный, но, как и все великолепные жесты, бессмысленный. И в этом, конечно, его оправдание.

 

2. Жан Бодрийар

То, чего нет, не может состариться. И клятва, которую никто не давал, не нарушится никогда. Мы отныне лишь безответственные пользователи стремящихся к нулю жестов и усилий.

Меня непокедает такое нехорошее чуство, что соседи по улице сверху и снизу, наконец-то помирятся, соединят свои усилия, возмутся за руки и привалят к нашей дорогой редакции, чтобы дать нам по голове конкретной песды. Паскоку я целое утро громко вспаминаю во весь голос каг я был молодушькой, одновременно яростно расскидывая через забор во все стороны вишневые и персиковые косточки, так словно эт я не косточики разбрасываю, а камни глупости из нашей головы удаляю, или же прослушываю с друшбанами (Превет вам Демьян и Огапыч!)двойной ольбом LZ Physical Graffiti. 

 

Вощем кидаюсь бобками, кручу шарики доминант, мотаю концепты симем и, перпендикулярно, пою на всю Ивановскую как утренний июльский соловей назло всем вокруг. Пою, поскольку Пьяный Говнюк Ядрёный Певец - мое второе имя. Ведь я, каг мы все помнем, довольно горластый мегапопулярный поцанчик и карузо. Ну и совестливый, конешно, если чо. Ведь совесть она по нашему мнению есть зов заботы из не-по-себе бытия-в-мире, вызывающий присутствие-по-понятиям к самой своей способности-бля-быть-во-всём-виноватым-нах.

 

А тут прям вдогонку, не успел я файл со своими, ток что созданными непосильным трудом, учоными текстами закрыть, как стучит к нам в телегу одна там прекрасная дева из бывших коллег побазарить про одного какбэ ее главнога врага с кафедры, про доцента Х, который по ее девьему мнению слишком сентиментален. А сентиментальный философ - это каждый дурак знает - мерзость редкостного пошиба. Вообщем у нас в философской науке всё как раньше, как в старые добрые времена: 

Две равно уважаемых семьи  

В Вероне, где встречают нас событья, 

Ведут междоусобные бои 

И не хотят унять кровопролитья. 

 

И вот она из чата, взволнованно дыша мне прям в левое ухо, спрашывает:

- А он мош мелкий уродливый карлик?

И наша дорогая редакция, ваще не дыша, отвечает ей, глядя прямо в аватар:

- Нет, он, по нашему стороннему независимому мнению, крупный уродливый карлик.