Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение
Мэри Оливер,
РЫБА
Первая рыба,
которую я поймала,
не стала лежать
тихо в ведре
но вертелась и всасывала
обжигающее
изумление воздуха
и умерла
в медленно растекающейся
радуге. Позже
я открыла тело и отделила
плоть от костей,
и съела его. Теперь море
внутри меня: я рыба, рыба
блестит во мне; мы
воскресли, связаны вместе, точно падём
в море обратно. Из-за боли
и боли, и боли ещё,
мы кормим этот бредовый сюжет, кормимся
тайной.
Скафандр прохудился и ракета
Немое продолжение печали
Достала…
Вечно требует ремонта
Звезда застряла в горле
В этой роли
Когда планеты воют в небе роем
Так трудно быть героем
И порою
Послать все хочется к рогатым марсианам
Какой-то свет сочится из бровей
Мутацией своей уже не маюсь
Легко, как клон, иду и улыбаюсь
Все плавится
Растаял теплый снег
Когда все кончилось, я снова начинаюсь.
Всё на дворе в снегу, и поневоле
с решёткой соглашаешься оконной:
не отпускай себя, браток, держись,
держись в дому, как будто в бренном теле:
ведь и в мороз под кожею тепло,
и в шумной комнате под одеялом
густеет одиночество.
А в ночь
и больше дозволяется порою —
то бабочка забьёт в окно, то фавн
зевнёт в углу,
то море к подоконнику подступит.
Сколько я себя помню. Точнее – так часто, как себя вспоминаю, – я пытался перестать писать. Не в смысле – бросить, а перестать так, чтобы больше не хотелось. Вечная неудача: напиши плохо, и тебе захочется ещё; напиши хорошо, и, несмотря на страх, желание написать только возрастёт. Незаменимым помощником в молчании стал интернет в целом, и любые соцсети и дневники в частности. Мелочь (но – ключевая), отличающая электронные аналоги от бумажных оригиналов – в перевёрнутости, в обратном течении заметок. Ты не пишешь в конце дневника, ты дописываешь в начале, как бы никуда не двигаясь, но снова и снова переписываешь свою не меняющуюся, не двигающуюся с места историю.
Значит, эта моя история начнётся с конца и будет двигаться к началу, у меня нет другого выхода. Толстые и худые, твёрдые и мягкие, концы отцов и дедов, обуславливающие также их кончину. Не вход, как у нормальных людей, но выход. Самоубийство главного героя, а других, не главных, героев у меня для вас и нет, каждый – главный, объективно из этого у нас страдания (слова) и возникают. Осталось выбрать себе конец. Сколько (так часто, как) себя помню, моя жизнь всегда заканчивалась. Этим, как известно, она и отличается. Проблема лишь в том, чтобы убить вместо себя кого-нибудь другого или подобрать из уже умерших друзей или "друзей". Люди склонны врать всю свою жизнь, а после смерти за них великолепно продолжают врать другие, придётся выбрать одну из своих смертей.
Прошли те времена, когда я стрелялся или перерезал себе горло, падал со скалы, попадал под поезд, замерзал насмерть в лесу. Последние несколько лет моим фаворитом было удушение. Только бы не смерть во сне. Взрыв от оставленного на трамвайной остановке пакета, или – не взрыв, но всхлип, так, кажется, должен кончится век. Подскользнусь и сломаю шею в душе или не смогу выкарабкаться из полосы прибоя в шторм, – хорошо и то, и другое... В тексте; я погибну, я не смогу выбраться из текста, смерть продолжится жизнями, которые я усложню (и облегчу) своим отсутствием.
Одни слова значат другие слова. Как в моём сне. Как в моём городе. Не в Лермонтове, а в Иноземцево. Просторные открытые заасфальтированные дворы из двухэтажных, как бы поставленных на свои голые подвалы, домов. В тени деревьев настолько огромных, что ты находишься в их тени, а самих их не видишь, это деревья во сне, которые никогда не знали и не узнают пилы и топора, как нераскрытые преступления, простирая крылья над всем посёлком. В одном из дворов я встречаюсь с твоим братом, который не брат тебе вовсе. Я видела твоего брата, этот человек вовсе на него не похож. Люди живут на вторых этажах, во дворы спускаются широкие деревянные лестницы. В его углу двора в тени огромных деревьев растёт маленькое деревце, в три человеческих роста, будто бы из реального мира -- но тоже необычное.
Я пришла сюда, чтобы с ним увидеться, при том, что в реальности я встречи с ним отнюдь не жажду, наверное, если бы я знала бы его лучше, он вызывал бы во мне отвращение, а так -- просто пустое место там, где должен был быть человек, и всё, относись к этому как хочешь. Никогда не знала его близко, хотя он, возможно, такого отношения и не заслужил. Наша реальная-не-во-сне жизнь состоит из подобных людей, глаз, улыбок, слов из чужого разговора, пока мы проходим мимо, сами ото сна мало отличимые.
Стоило ему появиться на втором этаже и начать спускаться, как с другого конца двора, со стороны пустой улицы, к нам подошла незнакомая женщина. Они с братом стали напротив друг друга так, чтобы между ними было маленькое деревце, и, ведя почти неслышный разговор, прежде всего обо мне, знаком ли он со мной, что им со мною делать, знаю ли я, что все слова произнесённые значат совсем не то, что они значат, они принялись отрывать по кусочку коры каждый со своей стороны, наконец женщина протянула мне один из кусочков. Попробуй, из этого можно делать напиток похожий на кофе. Только если мы с тобою попробуем его, она протянула мне следующий, это уже не будет ни корой, ни деревом, и ты уже рассказать об этом никому не сможешь.
Чтобы понять, тебе нужно попробовать, только так. Для остальных это будет звучать как сон.
Класс. Раньше в стекло бились мухи. И бабочки. Проплывали отражения птиц. И кораблей. Но потом стекло разбилось. И появился ты, теперь ты машешь мне из разбитого окна каждый раз, когда я собираюсь посмотреть на то, как я выгляжу или выглядела когда-то. И мне приходится искать твои глаза, чтобы хотя бы привести себя в порядок перед выходом. Таскать тебя за собой повсюду так неудобно, сделать бы что-нибудь, чтобы ты сам за мной ходил, плыл рядом по воздуху, вроде как привязанный каким-нибудь невидимым поводком. Бесполезно и пытаться. Я выгляжу примерно как ты — это всё, что я знаю. В разбитых окнах теперь всегда свежий ветер.
В лесу цветы спрашивают меня. Нам нечего больше читать, что случилось. Одни воюют, другие работают, третьи лежат мёртвыми, четвёртые влюбляются, шепчут цветы, но нам по-прежнему нечего читать, шепчут цветы, голубые родники глаз и губ под влажными корягами среди мокриц и червей, что же случилось?
Скорее всего, ты сошёл с ума, но стоит ли об этом говорить, это, как мне кажется, должно приниматься без слов. Странным было бы предположить, что хоть кто-то в своём уме остался, но и тем не менее. Посмотри, сегодня ты буквально всё в мире можешь делать, кроме писательства; количество занятий увеличивается в разы день ото дня.
О, да, это всё великолепно; да. Если бы не болезни, жизнь проходила бы и вовсе незаметно. Останавливающий кашель, обезаруживающая температура. Спаси и сохрани меня, вирус и люди в белых халатах. Ручка и блокнот, спрятанные под подушкой, пачкают простынь. Лежи, дыши, в первобытной пещере под виском выцарапывай свою охоту на несуществующих животных. Синий цвет, останови меня. Ты видишь? Лицо художника было, на самом деле, нарисовано.
Я научу вас писать, а вы научите меня принимать душ и чистить зубы. Вы научите не любить тех, кто вас бросил. Научите ежемесячной оплате услуг ЖКХ. Всем маленьким вещам, необходимым для выживания маленького человека. Огромное вам спасибо. Писать -- это, примерно, то же самое. Ну да, это как выживать, только наоборот: не мыться, не платить и не переставать любить. Простейшее. Клетка, делящаяся на два, внутри и снаружи. Тропик рака, розовые кристаллы, льющиеся из расколотой головы Генри Миллера на печатную машинку между ног Анаис Нин. А где же его хуй? Проверь прямо сейчас.
Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение
отрывки из дневника "утечки информации" (фб, 2017-2020 гг.)
19.02.17 на пятигорский брег сошед...
Из гроба Келтика растут лютики, во гробу играет музыка, когда старый пират Келтик крутит ручку. Ломая сухие ветви за бортом, забулдыга Келтик поливает портвейном прошлогоднюю листву, и пьяная мошкара летит на свет лампочки в круглой улыбающейся башке, катящейся с покатых склонов Машука. И поют маленькие мертвецы, и качают ручками в траве – во саду ли, в огороде постукивая нескошенно – серьгами в ушах у большой совы, не заметившей приближения утра.
Ты размениваешь последнюю зарплату на максимально мелкие монетки. Набиваешь до отказа все карманы. Обувь, носки. Запихиваешь за пазуху. Ходишь оставляя поблёскивающий позванивающий след, словно улитка или слизень. Вываливается из рукавов и штанин звонкая монета. Одноглазый пират в отставке Келтик Фрост, одноногий попугай на одиноком плече Сальвадора Дали.
Вес бесполезных денег, слишком мелких чтобы быть потраченными, гнёт к земле, и ты еле-еле добираешься до какой-нибудь парковой скамейки, уже оккупированной цветущей гопотой и крылатыми бомжами, ты плюёшься разгрызенной во рту мелкой монетой, вытираешь щетинистую щёку от блестящей чешуи. Со стороны может показаться, что ты плачешь или ешь, но на самом деле ты ожидаешь - когда душа, чрезмерно отягощенная телом вновь выскользнет на охоту, о пернатый змей Келтикоатль!
Сияет на солнце панцирь из мелких монет, откинута скорлупа. Бразильский карнавал в небе над головой... в то время, как город внизу думает, что идут ученья.
27.02.17 реквием по юрцу
Юрец волею божию свежепреставился к чёртовой баушке умре, Харен достославен множе пивши и побиваши. Позвольте изъявьте ничтоже сумнящеся ибо небо, ибо небыло более бо, ибо кагрица не про тебя цветочик той расцвытав. И в плясовой платочки из ширинак выпрастав и помавая споём-возвоем жидовогречески осанну чревоугодине эдакому в полном рассвете заката своих сил, мудотворцу и чудострадальцу южно-русскому, Юрию Харину-Бородынскому-Небритому, чинов-регалий каких - не спрашивай, адрес забудь и чело дордже (спряч, спряч дордже-та свой) двойным перекрести, ибо хватит уже, засиделся-засобирался, ничего кроме опостылевшых шести стен не видав, красных девок недохватав, устали-то лапищи, опустились понуро по бокам, куда-куда, за кудыкину гору, в вологду-гду, пора и честь знать, и уважать себя заставить. Справадили хосспадя.
– Харин-Харин, умер-умер, – отплясывая да помахивая платочком, да приподымая кепочкой, манкируя-фальсифицируя, весело спровадили, египетским надписям подобно танцуя да поплясывая на фоне жёлтой стены по гулкому деревянному полу да по мостовой, да по трамвайным путям, сталкиваясь лбами, лязгая зубами, повиливая хвостами, делая вид и на самом деле не замечая друг друга, и будучи в мыслях уже далеко, желая приятного дня, но имея ввиду совсем не это, меж летающих островов и луж в дырах на асфальте, похожих на следы лап гигантских многопалых, – Совсем! Совсем! До свидания! Прощаемся с вами! – Лишь по допущению какому попущению Господа нашего Санта-Клауса руки-крюки и пальцы-ветви, губы-тучи и щёки-брыли, мусор-мусор в каждой/ из каждой щели – как ни напрасны были старания, как ни пытались избегнуть старения, как ни старались глушить завывания, но не смогли удержать устремления для нашего общего увеселения, хоть и обвинены были в разжигании, но лишь на недолгое заключение, благодаря своевременным дензнаков вливаниям, претендовали органы обвинения, и-э-эх, пропадай как звали, поминайте психом, тер-психом, тер-психорой, ибо грузин есть царствие небесное, хоть и с роду не танцевал человек, тут уж скорее греки постарались, но не будем углубляться, да что там, не захотел бы – не стал, и стали они жить-помирать да зло забывать, в общественных местах курить да трамвай сзади обходить – Финнеган, Бротиган, Юрихарн – успокоились, упокоились, быстро спать я кому сказал – но долго ох долго ещё бились бутылки и лились напитки – нет, не оставили поминки камня на камне могильном, как хотела того старая мама, начали заупокой кончили воздравие, наряды милиции и парады полиции отчехвостили в полной прострации их дислокацию, устроив фелляцию своей аммуниции, над живыми пока ещё памятниками на прошлогодней траве, монументальными кучами хлама, впрочем, довольно быстро превращающимися в ничто и пение птиц...
Харин умер, Кармапа женился, Линч третий сезон Твин-Пикса снял. Как ни старайся, мой драгоценный читатель, майн кляне кампф и ма ви перду, но и ты тоже, признайся, о признайся же наконец, и тебя ведь тоже не миновала чаша сия полная дождя, и ты - о осознайся и зазнайся - немножко умер, чуть-чуть женился и слегка Келтик Хруст, Кантик Пруст и Кёрстин Данст, грешен ведь, грешен. Молчи, не говори - всё в глазах
Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение
балаклава ("гнездо рыбы"). свана, 1996
Бледное лицо Луны ухмыльнулось и, захохотав, спряталось в синеве высокого неба. Где то в кустах закричала птица Койко-Место.
Старая Скво Голая Пятка остановилась перевести дух,окинуть орлиным оком местность и прочитать несколько охренительных заклинаний от домогательств здешних духов. Вот уже как 3-ю Луну она продолжала свой путь сквозь густые леса бухты под названием Гнездо Рыбы. Несмотря на свою ветхость, она довольно ловко, с проворностью молодого крота карабкалась по склонам, корням и буеракам.
Далеко внизу шумело Великое Море, над отвесными скалами кружили стервятники.
Голая Пятка остановилась на одной из самых белых скал подставить свой орлиный профиль бархатному бризу. Солнце утопало в сонной воде, уходя в Заповедные Земли Праотцов. Темный индейский загар, зоркий глаз и гибкое тело Голой Пятки совсем не говорило о том, что полмесяца назад она потеряла своего мужа, индейца Белая Голова.
Нет ничего прекрасней одинокой скво на скале в лучах умирающего Солнца ! Теперь она отправлялась на поиски нового мужа.
Шаман из ее родной деревни сказал, что найти себе индейца можно в Гнезде Рыбы, если повезет миновать Злую Бухту. Голая Пятка была как раз той женщиной, которых выплавляют из огнеупорной стали гиганты Черных Пещер Попол-Вука.
Помолившись и прикинув оставшееся расстояние, скво Голая Пятка продолжила свой путь. Он намеревалась пройти злополучную бухту, кишащую духами и привидениями к сегодняшней ночи и к утру в выйти в деревню.
Но вот досада ! Тысяча пьяных волков ! Да ослепнуть тебе, Синий Вол, покровитель странствующих ! Порвалась любимая старая мокасина! Ругаясь,посылая проклятья и грозя кулаком северу, где дома остался ее доисторический дядюшка, индеец Большая Сява, починитель мокасин и мозгов. Именно он последним ремонтировал мокасину.
Присев на камушек, Голая Пятка развязала свой холщевый мешок, запихнула туда мокасины достала сухарик и стала грызть. И сломала зуб.
Наверняка духи были против ее вторжения. Залепив дырку смолой, она спустилась к роднику и напилась. Потом, вынув из замшевого "ксивника" кусочки пейотля, она закинула их в рот, чтобы хоть как то себя утешить.
Горная тропка убегала куда то вверх и терялась в можжевельниках. Вдруг Голая Пятка узрела вторую тропу, которой раньше здесь не было. На ней сидел зеленый человечек и звал к себе, махая скрюченными ручками. На дороге висел указатель - "РАЙ". Где то вдалеке блистали огоньки.
Но старую скво Голая Пятка не проведешь! Она быстро смекнула, что лучше сразу подняться,чтоб потом не спускаться и полезла.
Избежав тем самым смерти. На небосклоне зажглась звезда. Голая Пятка подняла глаза. три метеорита один за другим промелькнули в черной бесконечности неба. Голая Пятка ухмыльнулась: "Хе хе, -подумала она - Теперь мне точно удастся заарканить нового мужа. Три падающих звезды - хороший знак!"
Она продолжала карабкаться ввысь. Птица Койко-Место снесла яйцо и оповестила об этой новости весь лес душераздирающим криком.
Я выхожу из дома, в котором никогда не был. Мои стены, мои лестницы, подъезды. В моей квартире, в которой я никогда не был, Квон собирает вещи, ложится на полусобранные чемоданы и мастурбирует, думая обо мне. Ему пора уезжать. Дом находится рядом с вокзалом, и Квону надо везде успеть, от этого в буквальном смысле зависит его жизнь. Я — легкодоступная плоть, и Квон навсегда в моём сердце, его хуй, единожды коснувшись моих губ, упал с липкого неба в гнездо и запел, расправив крылья. Внутри наушников целые стаи членов пролетают из уха в ухо сквозь парообразный розово-серый мозг. Я люблю тебя, Кан, и никогда тебя не забуду, алло, алло, ты не слышишь, наверное; мы видимся время от времени, мы выдуманы, на улице здороваемся и улыбаемся. Нам так повезло однажды оказаться вместе на одной кровати, это же чудо на самом деле: алкоголь, долгая прогулка, и я наконец достаю свой окаменевший и буквально стучу им по столу, призывая к порядку красивые миндалевидные глаза Кана, мы должны идти с ними в постель немедленно.
Конечно, за то, что мы оказались с ним вместе благодарить надо, прежде всего, нашу общую знакомую, это она шла с нами, это она поддерживала диалог мелодичным смехом, если бы не она, вряд ли мы стали бы целоваться осенним вечером, созданным для поцелуев. Если бы не Конни, с её неразрешимыми вопросами и игрой со словами, оказавшись в постели между нами самым естественным продолжением диалога. Явно ожидая от нас большего, чем просто прикосновений, — проникновений. Верно она была разочарована, когда, попытавшись и так, и этак, я оставил их с Квоном вдвоём расхлёбывать кашу, которую сам же и заварил, заснув в соседней комнате дома, в котором никогда не был. Утром надо было на работу, и моя легкодоступная плоть, испугавшись большего, предпочла ретироваться, оставив рычащие картинки с фиолетовыми зверьми и дальше взбивать пену простыней...
За неимением лучшего слова, про себя я зову этих двоих своими друзьями.
Полупустым мешком — Машук над Пятигорском
Бесполезно притворяться, каждая дыра — глаз
Под деревьями свалены в кучу прошлогодние лица
Поднимайся наверх сквозь каждый день
Сделай это своей ежедневной рутиной
Делай это в одиночестве — и пусть тебя видят с кем-то
Ты никогда не бываешь один. Никуда не уходишь
Мелкий госслужащий. Я приветствую всех. Если говорить только факты, события, как они есть, мы сможем полностью избегнуть правды, с одной стороны, и, собственно, исполнить предназначение дневника — с другой. Мы говорим про погоду, про цены на еду, обеденное меню. Во что бы то ни стало избегать читательских глаз — мой дорогой, мой ненаглядный.
Я притворялся писателем, сколько себя помню, и даже ещё немножко дольше, сами понимаете, вы живёте ровно столько, сколько пишете, и, кажется, это решает все проблемы. Кроме молчания. Так затекает ртуть в заготовленные формы, и ты понимаешь по пустым местам, о каких именно вещах тебе не говорят. Такова природа слов, дорогой: сколько ни говори — не скажешь.
Сначала бросаешь курить, потом жену, потом любовницу, потом другую, потом пить, потом опять курить, потом писать, ну, с этим у меня проблем никогда не было, я не написал столько, сколько мне в жизнь не написать, что не может не успокаивать, да, кстати, и не собираюсь возобновлять это вредное занятие. Не думаю, что есть прекрасней.
Давай без максим и метафор, скромные чёрные буквы на белом фоне, а то этак мы так никогда. Что там у нас, март, дождь, улицы, удары плёткой. Ветви ивы. Почти пришедший в негодность автомобиль, барахлящий и кашляющий. Истончающийся до изящества, он весь — тряска и шум, этот фаэтон. Мы едем и раскачиваемся невысоко над дорогой, читаем прозрачные письмена дождя. Дворники, как и печка, не работают. Из одного разбитого момента времени в другой, мы даже не заметим, когда машина вывернет на встречку.
Иногда мне дают машину покататься, иногда нет, но я, в любом случае, предпочитаю не замечать ни себя, ни проходящего времени. С людьми сложней, особенно, когда им лет под двадцать, как моему водителю. Не хочется прерывать этот сон. Прыщи, серьёзность, красота. Жизнь, собственно говоря. Вещи, которые меня не могут заинтересовать, потому что ещё ничего не случилось. Двадцать лет — это сколько я в своей конторе работаю; а поступил я на работу, кажется, вчера. Кроме "кажется" ничего нет: кажется, казать, показывать, проявляться. Мне кажется, что любим, кажется, что люблю. Кажется, что я — блондинка под два метра с романом на стороне.
Дневник, дневник, давай, куда тебя всё время уносит? Встаю рано, ложусь поздно. Мне пятьдесят, как и большинству настоящих людей вокруг меня. Пиджак, галстук, обожаю это всё, чистить обувь, бриться. Маскировка тщательная и, из-за тщательности, ка-жет-ся, лишённая всякой сути. Каждое утро внутри — музыка Говарда Шора из Обеда нагишом. Я встаю под насекомый стрёкот в синей темноте, я пью и захлёбываюсь, гигантский язык вываливается из окна, кувыркаясь и скользя, ударяясь не слишком сильно, выталкивает тельце на остановку. Заправляю слизистые под одежду, сдвигаю невидимую шляпу на затылок.
Мокрые плавки, грязные носки, промокший порножурнал со слипшимися глянцевыми страницами, две пачки отсыревших сигарет, зажигалка, этот блокнот и ручка, так и не нашедшие применения, вываленные на деревянную скамью в электричке в июле 1995 года, надкусанный батончик Марс, несколько презервативов, так и не нашедших применения, паспорт с билетами туда и билетами обратно, несколько слипшихся мелких банкнот и одна крупная, сильный грибной запах, и что там ещё на самом дне, какие-то бумажные ошмётки с текстом, изменённым до неузнаваемости, электрическая бритва, зубная щётка, так и не нашедшие применения, небольшое залапанное зеркальце, несколько обкатанных морем стёклышек. На развороте порножурнала две девицы и парень, неубедительно изображающие урок бальных танцев, слишком розовый розовый, неестественно белый белых трико и пачек, изображения не обошлись без компьютерной обработки, возможно ли такое в 1995, журнал явно принадлежал не будущему даже, а параллельной вселенной, где двадцатипятилетние старики непохоже имитируют пятнадцатилетних; и я, и милиционеры были явно моложе "моделей", разве это не порнография, допытывался один, пока другой разглядывал извлечённый наконец из-под бесформенной кучи паспорт; — нет, это эротика, не сдавался я, трясясь от утреннего холода и недосыпа. Ну, хуй знает, он пытался перелистнуть страницу к более откровенным снимкам, но страницы слиплись намертво. Мне и ментам в шесть утра так странно было видеть, как взрослые люди занимаются позированием в этих неестественных позах. Мы трое были не в силах объяснить их поведение, наш разум был просто-напросто не способен этого вместить... Ладно, наконец сказал милиционер, когда его напарник, улыбаясь, наконец вернул мне паспорт, можешь запихивать это всё обратно, больше не мусори пожалуйста, добавил он, и не кури, иначе опять оштрафуем. Пока, — и они прошли дальше по составу навстречу 1996. Мы были где-то на полпути из Сочи в Туапсе. Чтобы навсегда остаться в 1995, мне достаточно было выйти на любой из остановок...
Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение
Влюблённый Замза
Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, он обнаружил, что у себя в постели превратился в Грегора Замзу.
Лёжа навзничь на кровати, он глядел в потолок. Глаза не сразу привыкли к нехватке света. Потолок казался обычным, повседневным, такой найдётся где угодно. Некогда его выкрасили в белый, хотя возможно – и в бледно-кремовый. Пыль и грязь копились, однако, годами, и теперь он больше напоминал цвет скисшего молока. Никакого орнамента, взгляду не попадались никакие его черты. Он ничем не противоречил, ничего не сообщал. Выполнял свою структурную функцию и не притязал ни на что большее.
В одной стене комнаты было высокое окно – слева, но штору с него сняли и через всю раму заколотили изнутри толстыми досками. Между ними оставили горизонтальную щель шириной в несколько сантиметров – намеренно или нет, оставалось неясным; лучи утреннего солнца проникали внутрь и отбрасывали на пол ряд ярких параллельных линий. Зачем окно так основательно забаррикадировали? Чтоб никто не забрался? Или никто (вроде него) не выбрался? Или надвигается сильная буря или смерч?
По-прежнему лёжа на спине, он, слегка вращая шеей и глазами, осмотрел всю остальную комнату. Никакой мебели не увидел, помимо кровати, на которой лежал сам. Ни комода, ни письменного стола, ни кресла. На стенах ни единой картины, часов или зеркала. Не было даже светильников. Да и на полу – ни ковра, ни дорожки. Лишь голое дерево. Стены оклеены обоями со сложным узором, но старыми и выцветшими, поэтому в слабом свете почти невозможно разглядеть, что это за узор.
Справа от него располагалась дверь – в стене напротив окна. Латунная ручка местами поцарапалась. Похоже, эта комната некогда служила обычной спальней. Однако теперь её лишили всех признаков человеческой жизни. Посреди комнаты осталась только эта одинокая кровать. И на ней не было белья. Ни простыней, ни покрывала, ни подушки. Лишь голый потрепанный матрас.
Замза понятия не имел, где он и что ему следует делать. С трудом осознал лишь одно – теперь он человек по имени Грегор Замза. А это он откуда знает? Быть может, кто-то ему нашептал об этом на ухо, пока он спал?
Но кем же он был, прежде чем стать Грегором Замзой? Чем он был?
Впрочем, стоило ему задуматься над этим вопросом, как сознание потускнело, а в голове зароилось нечто вроде чёрного столба мошкары. Столб становился все толще и гуще, подкрадываясь к участку его мозга помягче, непрестанно жужжа. Замза бросил эту затею. Глубокие мысли оказались для него в ту минуту непосильным бременем.
Так или иначе, теперь ему предстояло научиться двигаться. Нельзя же вечно лежать, пялясь в потолок. В такой позе он слишком беззащитен. Нападут на него враги – да хоть те же хищные птицы – и шансов выжить никаких. Для начала он решил пошевелить пальцами. Их было десять – длинных, приделанных к концам рук. Каждый оборудован сколькими-то суставами, и управлять ими оказалось совсем непросто. К тому же все тело его онемело, словно его погрузили в липкую плотную жидкость, поэтому передать усилие конечностям тоже оказалось трудно.
Тем не менее, закрыв глаза и сосредоточившись, после нескольких неудачных попыток он вскоре смог свободно шевелить пальцами. Пусть не сразу, но разобрался, как действовать ими вместе. Когда заработали кончики пальцев, онемелость, окутавшая все его тело, отступила. На смену ей, как тёмный и зловещий риф, оголённый отливом, пришла мучительная боль.
Не сразу Замза осознал, что боль эта – голод. Такое ненасытное желание пищи было ему внове – или же он, по крайней мере, не помнил, что нечто подобное переживал. Он как будто ничего не ел целую неделю. Словно вся сердцевина его тела обратилась в полую пещеру. Поскрипывали кости, сжимались мышцы, тут и там судорожно подёргивались внутренние органы.
Не в силах больше терпеть эту боль, Замза опёрся локтями на матрас и мало-помалу приподнялся. При этом несколько раз глухо и ужасающе треснул позвоночник. Вот так так, подумал Замза, сколько ж я здесь эдак пролежал? Каждая частица его тела громко протестовала против любой попытки подняться и вообще хоть как-то сменить позу. Но он, собрав воедино все свои силы, тянулся, превозмогая боль, пока ему наконец не удалось сесть.
Замза смятенно оглядел свое нагое тело, а что не было видно – ощупал руками. Какое же оно неуклюжее! К тому же полностью беззащитное. Гладкая белая кожа (покрытая неубедительным количеством волос), сквозь неё видны хрупкие синеватые кровеносные сосуды; мягкий незащищённый живот; нелепые гениталии невозможной формы; тощие и длинные руки и ноги (всего по две штуки!); тощая ломкая шея; громадная уродливая голова с путаницей жёстких волос на макушке; два абсурдных уха, торчащие по бокам, как пара морских ракушек. И вот это вот – действительно он? Способно ли такое несообразное тело, которое так легко уничтожить (никакого защитного панциря, никакого наступательного вооружения), выжить в этом мире? Почему он не превратился в
LOVE — это эротическая игрушечная книжка, сочетающая в себе поэзию, искусство и дизайн в своеобразный ménage a trois.
Книга состоит из 17 эротических стихотворений вольным стихом и иллюстраций, вдохновленных японской сюнга.
С этим надо играть. Книга разрезана посередине, а половинки можно переворачивать по отдельности, создавая множество новых эротических комбинаций: русалки, занимающиеся любовью с ангелами, театр в сочетании с цирком, куклы, замужние за демонами и т. д.
Стихи тоже смешиваются и сочетаются друг с другом, каждый раз создавая другое сочетание с новым смыслом.
Каждая иллюстрация сопровождается коротким стихотворением русского поэта Андрея Сен-Сенькова. Стихи написаны на двух языках — русском (оригинал) и английском переводе Эйнсли Морс.
картинки и стихи
видео: https://youtu.be/qnlUjQF5wm8?si=kaqC8rojMdH8yKWy
Нас не оглушит ветром нас не осыплет брызгами волна
Ударившись о скалы из бутылки не выпадет письма
О том что будем жить считая дни до встречи от бесконечности и до нуля
И встретившись мы даже не заметим что ненадолго прекратился
Счёт времени пустых бутылок слов унесённых ветром
Минут твоих во мне отдохновений залезем покачаемся в волнах
Обоих трусит ты прекраснее всего что видел я и что ещё увижу
От неба и до дна переплелись так удивительно что нужно эти два
Тела маленьких к друг другу подвести в огромном мире
Но для начала разделить на два вот встретились одни а вот другие
Объятия гомон смех мы все для всех и мы для всех чужие
Как жизнь и смерть подарки шлём издалека
Ворота из серого камня,.............
Ворота из чёрного камня............
Плещется море, готово затопить.
Пустого человека на берегу........
коктебель
От камня начинается рука, и среди камней, ни разу никем не сжатых, она продолжается, к дёргающемуся среди камней одинокому телу, пытающемуся согреться, гораздо тоньше и тише самого маленького моря, синего языка, лижущего золотой пляж. Камень в руке, как точка опоры, ключ в часовом механизме, скручивающем морские течения и змеиные облака в два невыносимых глаза, пытающихся и смотреть и видеть одновременно, слишком маленьких и вовсе незаметных непроросших семян среди бесчисленных каменных бельм. Глаза для этого мира лишь маскировка и украшение, на ощупь ты куда как скорее найдёшь другие камни и сжимающие их тела. Оставь очки в пляжном кафе на столике, официант заберёт их вместе с твоим недопитым кофе. Бежит вода, кипит чайник на огне, песок залетает и кружит у хлопающей на ветру двери. Очки украсят собой рогатый череп на скелете, пляшущем среди воя в ночной степи. Пляски ночью и судороги днём. Сложно поверить, что человек один и тот же, однако, та же синяя волна, что катила солнечный свет вдоль пляжа, катит два скачущих по степи жёлтых огонька, и те же конечности, что отплясывали всю ночь под звёздами, сейчас пытаются зарыться в белую гальку, подобно пролитой воде найти свой особый счастливый путь к смеющимся волнам полуденного небытия.
Я всегда вижу его сверху, как бы из окна второго или третьего этажа, когда ложусь спать, как если бы путешествовала в стеклянном доме на паучьих лапках, незаметно крадущемся за ним по улицам. Иногда, даже довольно часто, он задирает голову и смотрит прямо на меня, но меня не замечает. Когда целует свою девушку. Когда, в отсутствии других прохожих, начинает пританцовывать.
Задевая верхушки деревьев и вспугивая птиц, я следую за ним, иногда замечая сценки из параллельных жизней, протекающих в окнах настоящих домов неподалёку. Телевизор, работающий в пустой комнате. Блондинку, словно бы молящуюся на коленях перед окаменевшим мужчиной. Как флаги на ветру, дёргаются под неслышную музыку подростки.
Иногда я вижу себя со стороны, зависшую в небе не слишком высоко, в простыни, в зависимости от погоды, голубой или белой. Иногда окно подо мной начинает светиться таким туманным светом, и я понимаю, что ты совсем рядом с моей стороны стекла, недоумённо разглядываешь проплывающие внизу пустые улицы.
Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение
Мне повстречался старикан
В болотистой глуши.
Он нёс в руках два котелка,
Где плавали ерши.
Его спросил я без затей:
— Как поживаешь дед?
Но не достиг моих ушей
Его простой ответ.
— Я собираю пузырьки
Под мостиком у речки,
Потом кладу их в пирожки
И запекаю в печке.
А пирожки на берегу
Матросам продаю
И пробавляюсь как могу
На выручку свою.
Но размышлял я в этот миг
О корне из шести:
Как разделить его на пшик
И в степень возвести.
— Ну-ну, и как же ты живёшь? —
Спросил я старика,
По-свойски пнул его ногой
И ущипнул слегка.
— Да вот, брожу средь камышей, —
Он начал всё сначала, —
Ловлю на дудочку ершей,
Вытапливаю сало.
А производят из него
Помаду для волос:
Возни, скажу вам, ого-го,
А платят с гулькин нос.
Но я о гетрах размышлял:
Что будет если вдруг
Покрасить их в зелёный цвет
И выйти так на луг?
— Эй, как дела? ТЫ что, заснул?! —
Вновь задал я вопрос
И двинул в ухо старика,
Чтоб чепуху не нёс.
— Так и живу, — ответил дед, —
На отмели у моря
Я нахожу глаза сельдей,
Потерянные с горя.
Они на пуговки идут
Для платьев и пальто,
Но больше пенса за пяток
Мне не даёт никто.
В саду копаю я миног,
Белю салфетки сажей
И подбираю вдоль дорог
Колёса экипажей.
Перебиваюсь как-нибудь —
Похвастать нечем, сэр,
Но я бы рад за вас хлебнуть
Пивка бы, например.
Но я не слушал. Я почти
Додумал мудрый план,
Как мост от ржавчины спасти
Посредством винных ванн.
Я деда поблагодарил
За искренний рассказ.
Как горячо он говорил:
Готов, мол, пить а вас!
С тех пор, залезу ли рукой
Рассеянно в компот,
Иль попаду не той ногой
В башмак совсем не тот,
Или фантазия слегка
С пути меня собьёт, —
Я вспоминаю старика
Среди глухих болот.
(Льюис Кэррол в переводе М. Я. Бородицкой)
Мой инстаграм заблокировали, когда началась война. Благодаря сотням жалоб на мои сториз с видео событий. От моих дорогих подписчиков.
А ещё каждый день мне сотнями приходили пожелания сдохнуть под бомбами. Думала боты. Открывала переписку. И понимала, что нет. Это люди, с которыми я общалась годами.
Штож, к чертям инсту и её выдуманный идеальный мир и форточки.
Сейчас я только в телеге.
Это цитата сообщения checkoff Оригинальное сообщение
Посвящается всем вам,
в чьих натруженных, тёплых, полуденных
руках окажутся эти страницы –
где бы вы их ни нашли, –
чтобы вы помнили,
что мир тайно промышляет о вас,
действуя так, а не иначе.