Она была какой-то неземной…
Грустила часто, говорила мало,
А поутру тихонько целовала
И растворялась в дымке золотой.
Порой не отвечала на звонки
И письма на бумаге оставляла…
Предпочитала клубам и спортзалам
Пустые парки, тишину, стихи…
Любила слушать дождь и саксофон,
Несладкий кофе, вечер со свечами…
Была несовременной и случайной.
И вечно забывала телефон.
Он мучился и всё не мог сказать:
«Мир больше, чем любовь. Пора расстаться.»
Она ушла сама. Куда деваться,
Если читать умела всё в глазах?
Мир без неё сначала закружил
Толпой девиц понятней и моложе…
Но сжался вдруг «шагреневою кожей»,
Стал так ничтожно мал и нелюдим…
Он вспоминал, как плакал саксофон,
И так хотел опять начать сначала…
Сто раз звонил, она не отвечала…
Быть может, потеряла телефон.
Бродил он тихим парком вновь и вновь…
А ночью письма ей писал в тетрадке.
И научился кофе пить несладким…
Что с ним случилось, если не любовь?
Перетряхнув событий прошлых крошево,
Просеяв их сквозь сотни мелких сит,
Я оставляю в памяти хорошее,
Всё то, что в сердце музыкой звучит.
Когда кругом опять болит и рушится,
Весь мир звучит минором, мир-минор,
Я знаю: у меня опять получится
Перезвучать кликуш трагичный хор.
Переозвучить, стоя посерёдочке,
Где часто фальшь звучит со всех сторон,
Перенастроить дней звучащих ноточки
Под чистый нефальшивый камертон.
Пусть мир гремит минорной какофонией,
Перенастроив каждую струну,
В своей душе я сотворю гармонию,
Напевность, и мажор, и тишину.