В предверии Нового Года и праздничного настроения прочитал знаменитого Санта-Хрякуса от Терри Пратчетта. Это первая моя книга данного автора и думаю последняя. Нет, книжка хорошая, пропитанная духом Страждества (нет это не отпечатка!) и юмором, но плоский мир автора это не мой мир. Наверное мне ближе мир Стивена Кинга и Дж. К. Роулинг.
Довольно интересно было следить за Смертью в Роли Санта-Хрякуса (не знаю почему имено "хрякус"..), много остроумных шуток, забавных героев - словом очень хорошая, добрая история. Несмотря на то, что я начал не первой книги, уже через 100-ой страницы мне стало ясно как у них там все устроено. Вообщем мне понравилось!!!

Аннотация:
Хо, хо, хо. Здравствуйте, маленькие индивидуумы. Вы хорошо вели себя в прошлом году? Да, да, я тот самый Санта-Хрякус. А это мой эльф Альберт. А это мои верные кабаны-скакуны: Клыкач, Долбила, Рывун и Мордан. Коса? Да нет, это мой посох. Кости? Просто я немножко похудел. Бледный как смерть? Я же сказал, я - Санта-Хрякус, а вовсе не смерть.
Вот ведь настойчивые маленькие личности... И я вовсе не ваш папа. Думаете, ваши папы только и мечтают, как бы полазать по каминным трубам? В общем, подарки в чулке, а я пошел. Мне еще пол плоского мира облететь нужно.
А тебя предупреждаю: еще раз повесишь на камин наволочку, вообще ничего не получишь.
Счастливого страшдества! Всем. Везде.
А, да, чуть не забыл... Хо. Хо. Хо.

П. С. Всех с НАСТУПАЮЩИМ НОВЫМ 2011 ГОДОМ!!! Хо. Хо. Хо.
[200x300]

Последнее время постоянно такое случается. Хочу что-то сказать, а слова выходят только какие-то не те. Или просто не то что-то говорю, или совсем что-то противоположное. А пытаюсь поправится, еще больше запутываюсь, в сторону ухожу, и тогда вообще не могу понять, что в начале сказать хотела. Как будто я на две половинки разделилась и бегаю, то сама за собой, то сама от себя. Стоит в центре такая толстенькая колонна, и вокруг нее я сама с собой в догонялки играю. И каждый раз самые нужные слова у меня другой, а я, которая тут, никак догнать ее не могу.

Харуки Мураками - Норвежский лес

Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм лени, который приспособляется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы.

(с) Чаадаев. Апология сумасшедшего

Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное — это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо. Правда, мы, русские, всегда мало интересовались тем, что — истина и что — ложь, поэтому нельзя и сердиться на общество, если несколько язвительная филиппика против его немощей задела его за живое.

(с) Чаадаев. Апология сумасшедшего

Смерть существует, не как противоположность жизни, а как ее часть.

Харуки Мураками - Норвежский лес

[200x214]
В поисках новогоднего настроения, не нужно изобретать чего-то нового. Всё уже давным-давно изобрели до нас, и в основе рассказа Трумена Капоте – классический рецепт. Добрая бабушка-фея, рождественские пироги, мороз и снег, подарки своими руками и конечно же поход за ёлкой. Всё это имеет вполне реальный вкус, запах, цвет и фунт Рождественского волшебства. Возвращение к основам и фундаментам праздника – без этого никак.
Поэтому впечатления от книжки – ох и ах. Читайте медленно и впитывайте каждое предложение. Пробьёт самого черствого. И да снизойдет на вас предновогоднее вдохновение. Гарантированно:)
С наступающим!

"...Все гениальные идеи возникают из простейших основных потребностей"
(с) Януш Вишневский "Одиночество в сети"

Осознание собственной нужности было необходимо мне, как воздух. Я была ранима, как тринадцатилетняя прыщавая отроковица, которая пихает в лифчик вату, тайком душится маминой «Шанелью», драматически курит в форточку по вечерам, слушает Portishead и Amy Winehouse и мечтает о том, как в один прекрасный день ее полюбит Орландо Блум.
Я медленно брела по Старому Арбату, курила и плакала. И вслед мне удивленно смотрели готы с отечными выбеленными лицами, седоволосые уличные художники крутили пальцами у виска, а какой-то розовощекий иностранец без спросу щелкнул меня своей мыльницей, при этом подняв вверх большой палец и жизнерадостно
воскликнув, что я – воплощение грустной славянской красоты.
Никогда в жизни мне не было так тоскливо.
В середине Арбата я купила в палатке хот-дог, заветренный, резиновый на вкус, обильно полила его горчицей, потом присела прямо на тротуар и без аппетита медленно сжевала, а прохожие поглядывали на меня с равнодушной брезгливостью – такая гримаса весьма популярна в Москве. Мне хотелось опуститься на самое дно, и, сидя на пыльном тротуаре, в черной отглаженной юбке и белой рубашке, я чувствовала себя гармонично, эта серая пыль, эта прогорклая сосиска в клеклом тесте были так созвучны моему настроению.
Жаль, нельзя было остаться здесь навсегда – раствориться в ярмарочном ритме этой улицы, самой стать ее пылью, иногда кружиться на ветру, пачкая начищенные ботинки прохожих, а иногда оборачиваться склизкой грязью, прибитой к тротуару дождем.


(с) Маша Царева. Москва силиконовая.

В такой ненадежный сосуд, как текст на бумаге, можно вложить только ненадежные воспоминания или ненадежные мысли.

Харуки Мураками - Норвежский лес

«Непонятно, Чубайка, почему либеральную буржуазию называют либеральной. Это носитель запредельно тоталитарной идеологии. Если разобраться, весь её либерализм сводится к тому, что трудящимся разрешено в свободное время ебать друг друга в жопу».
«Извините, Зюзя, но это большой шаг вперёд по сравнению с режимом, который даже это считал своей прерогативой».

(с) Виктор Пелевин. Числа

- А что это - "сурок"?" - спрашивает она, профессионально заинтригованная неизвестным ей русским словом.
- Животное, - говорю, - грызун. Спит. Сам не видел.
Лезет в словарь.
- Странно, - говорит она, - альпийский зверек. Довольно большой. Живет в норе. Действительно все время спит. По-моему, в качестве спутника для путешествий не вполне удобный.
- Ну, не знаю. Мы как-то привыкли. Сурок и сурок.
И мы снова об искусстве перевода.
Но мой сурок уже со мною - прочно и неотвязно. И вдруг - яркое детское воспоминание.
- Слушай, - говорю я. - Я вспомнил. Когда я был маленьким, у нас на патефоне играла пластинка, где Козловский (это такой наш знаменитый тенор) пел "Сурка" с французским почему-то припевом:

По разным странам я брожу
Avec la marmotte.
Везде приют я нахожу
Avec la marmotte.
Avec la, avec si,
Avec la marmotte.

Стало быть, этот самый "marmotte" и является искомым спутником нашего непоседливого лирического героя.
Розмари не из тех, кто оставляет поиск на полпути, - она как-никак из протестантской семьи. Благо под рукой оказался то ли "Robert", то ли "Larousse".
- Так. Marmotte, marmotte... Да, действительно сурок. Странно... Постой, постой, постой! Тут есть еще одно значение. Слушай: "Marmotte - сумка, чемодан для путешествующих по делам".
Ничего себе! Вот он - так называемый момент истины: "И мой мешок со мною". "И мой рюкзак со мною". "И чемодан со мною". Нет, "чемодан" хуже. Неважно. Что-то в таком роде.
Все понятно: скорее всего - обычный неправильный перевод.
А мы-то так сроднились с нашим малотранспортабельным зверем! Мы так беззаветно всю свою сознательную жизнь таскали за собою, а то и на себе это невнятное, но дорогое нам существо, не чувствуя тяжести и даже не задаваясь вопросом о высшем значении нашей добровольной обузы. И уж, разумеется, не придавая никакого значения мрачноватому подтексту "дальних стран". Так неужели же мы, обознавшись и сами того не замечая, волочили по жизни какой-то неодушевленный мешок неизвестно с чем? Нет, не может этого быть. Наш сурок - с нами, и мы его не предадим.

(с) Лев Рубинштейн. Случаи из языка

 Недавно я читал в газетах что в тридцатые годы во многих школах проводился опрос среди учителей. На предмет того с какими проблемами им приходится сталкиваться в их работе. Разослали анкеты по стране и учителя прислали ответы. И самыми большими проблемами с какими им приходилось сталкиваться они назвали болтовню во время уроков и беготню на переменах. Жевание жвачки. Списывание домашних заданий. И тому подобные вещи. И вот взяли чистые анкеты напечатали кучу и снова разослали по тем же школам. Сорок лет спустя. Ну вернулись они с ответами. И что же называют теперь: изнасилования, поджоги, убийства. Наркотики. Самоубийства. Так что я задумался. Потому что давно уже когда я говорю людям что мир катится в тартарары люди просто улыбаются и отвечают что я старею. Что это один из симптомов. Но чувствую у всех кто не видит разницы между изнасилованиями с убийствами и жеванием жвачки будут куда более серьезные проблемы чем у меня. Сорок лет не такой уж долгий срок. Может следующие сорок заставят кого-то из них спохватиться. Если будет еще не слишком поздно.

(с) Кормак Маккарти. «Старикам тут не место»

— Попробуйте печенье, — говорит она. — «Спекулас», я его сама испекла. Я всю жизнь училась печь его так, чтобы оно отставало от формы, и при этом сохранялся рисунок.
Печенье плоское, темно-коричневое, с вдавленными снизу кусочками подгоревшего миндаля. Человек, проживший всю жизнь в одиночестве, может позволить себе оттачивать свое мастерство в самых неожиданных областях. Например, добиваться того, чтобы печенье отставало от формы.
 

(с) Питер Хег "Смилла и ее чувство снега" 

[200x328]Первый роман Аствацатурова оказался удачным и неудачным одновременно. Удачным потому, что стал бестселлером. Неудачным - потому, что люди, знавшие филолога Аствацатурова, ждали от него русского "Улисса", а получили набор литературных анекдотов, представляющий исключительно локальный интерес. Новая книга может оказаться любопытной не только питерским филологам или их бывшим студентам.

"Улисса" не вышло и на этот раз, зато получился довольно изящный парафраз начала "В сторону Свана": детство и дом героя возвращаются к нему вместе запахом пива, которым славилась в 70-е годы площадь Мужества в Ленинграде. Вокруг героя и дома и вьется повествование, расходясь то в пространство (истории о нелегкой жизни университетского преподавателя), то во время (воспоминания о советском детстве), но оставаясь крепко привязано образом, персонажем или просто темой.

Детские впечатления, бывшие самой удачной частью "Людей в голом", в "Скунскамере" становятся основой текста - ход беспроигрышный. Тема эта близка любому, а бодрый идиотизм советских образовательных учреждений дает массу возможностей для того, чтобы рассмешить. В чем Аствацатуров и преуспевает, показывая обычные детсадовские происшествия и школьные шалости сначала глазами ребенка, затем - учителей и воспитателей (воспринимающих любую глупость с клинической серьезностью), а уж напоследок - родителей героя, пытающихся эту серьезность изобразить, но то и дело хихикающих в унисон с читателем.

[240x175]
На пороге своего 83-летия (отмечалось 16 октября 2010 года - прим. моё) Гюнтер Грасс подводит своеобразные итоги: на днях в свет вышла третья книга писателя, завершающая автобиографический цикл. Нобелевский лауреат посвятил "Слова Гриммов" своей "родине" – немецкому языку. Даже жанр нового произведения Грасс определил как "признание в любви".

Всю жизнь немецкий язык давал Грассу чувство защищенности и уверенности в себе, силу литературного слова и общественно-политическое влияние, а сам писатель благодарно оправдывал "доверие" славой даровитого мастера. Четыре года назад литературную общественность всколыхнул роман "Луковица памяти" (2006), произведение о юности, войне и послевоенном времени, затем последовало магически зашифрованное посвящение собственной семье – "Фотокамера. Истории из темной комнаты" (2008). И вот теперь появились "Grimms Wörter" ("Слова Гриммов").

Книга задумана как непростое переплетение мотивов и смыслов. Критики назовут сочетание литературных пассажей и политических оценок хождением по канату над пропастью. Грасс рассказывает о жизни в ХIХ веке братьев Якоба и Вильгельма Гримм, которые с 1838 года работали над большим словарем немецкого языка, – и при этом проводит политические параллели с собственной жизнью.

При этом писатель снова и снова размышляет над эпохами немецкой истории, над временами нацизма и существования двух немецких государств после войны и до объединения Германии. Он рассказывает историю братьев Якоба и Вильгельма Гримм, которые были в числе немногих профессоров Гёттингенского университета, выступивших с открытым протестом против отмены прогрессивной конституции Ганновера. Они считали нарушенной присягу, принесенную ими на верность этой конституции, и не хотели с этим мириться.

Сам Грасс вспоминает при слове присяга о том обете, который он дал, вступая в ряды войск СС: "Конец войны освободил меня от необходимости слепо подчиняться согласно данному мною слову, но при этом я вовсе не сразу прозрел и понял, прикрытием каких ужасных преступлений может служить присяга, произнесенная в ту морозную ночь".

Из-за участия в протесте Якоб Гримм был лишен места в университете, он "эмигрировал в Гессен, в Кассель, его карету в пути сопровождали студенты и приверженцы". Вскоре за ним последовал и Вильгельм, а заказ на составление словаря обеспечил братьям средства к существованию. Только в 1960 году – после Второй мировой войны, несмотря на раздел Германии, группы лексикографов в Гёттингене и тогдашнем Восточном Берлине продолжили сотрудничество – словарь в 32 томах был завершен. Сами братья Гримм успели составить лишь первые тома.

Грасс рассказывает также и о ключевых событиях своей политической деятельности: о превращении из юноши, который поддался на идеологическую приманку национал-социалистов, в демократа, о своих выступлениях с критикой эпохи Аденауэра, о своей многолетней активности на благо СДПГ, о борьбе за авторов, которых преследовали в ГДР, а также о своем протесте против войны в Ираке.

В заключительной главе "У цели" Грасс совершает вместе с братьями Гримм воображаемую прогулку на лодке по озеру Нойерзе и ликует по случаю завершения издания 32-томного словаря. "Ничто не завершено, ничто не будет завершено", – отвечают Якоб и Вильгельм, давая понять, что творческий процесс, происходящий в языке и словах, бесконечен.

dpa-euro/ Germania-online
http://www.germania-online.ru/kultur/kultura-detal...ter-grass-postavil-tochku.html

Мальчик прилёг к телу отца, к старой его рубашке, от которой пахло родным живым потом, потому что рубашку надели для гроба – отец утонул в другой. Мальчик пощупал руки, от них несло рыбной сыростью, на одном пальце было надето оловянное обручальное кольцо, в честь забытой матери. Ребёнок повернул голову к людям, испугался чужих и жалобно заплакал, ухватив рубашку отца в складки, как свою защиту; его горе было безмолвным, лишённым сознания остальной жизни и поэтому неутешимым; он так грустил по мёртвому отцу, что мёртвый мог бы быть счастливым. И все люди у гроба тоже заплакали от жалости к мальчику и от того преждевременного сочувствия самим себе, что каждому придётся умереть и так же быть оплаканным.

(с) Андрей Платонов. Чевенгур

Что если где-то в моем теле есть некое место, назовем его, скажем, задворками моей памяти, и важные воспоминания там свалены в кучу и превратились в невесомую пыль?

Харуки Мураками - Норвежский лес

[200x323]
В оригинале роман называется A Special Providence - особое божественное провидение, которое, как считает героиня Алиса Прентис, сияет над ней и над ее сыном Бобби. Уверенность в своей избранности в целом и своем художественном таланте в частности позволяет Алисе превратить жизнь в череду авантюр - неизменно проваливающихся попыток создать шедевр, прославиться и разбогатеть. В проигрыше остается не столько она, сколько сын: растущий без отца и постоянных друзей (они с матерью постоянно переезжают), регулярно оказывающийся новичком и чужаком, чрезмерно опекаемый Алисой и к восемнадцати начинающий тихо ее ненавидеть.

Восемнадцать Бобби исполняется в 1944-м, он попадает в армию, а затем на Второй фронт. Попадает неготовым к самостоятельной жизни, не имея никакого опыта взрослых отношений, кроме почерпнутого из кино, и в итоге выглядит чем-то средним между воннегутовскими Роландом Вири и Билли Пилигримом. Выглядит, как немытый фламинго, мечтает о подвигах, засыпает на дежурствах, геройствует не там, где надо, становится посмешищем и потихоньку взрослеет.

На поверхностном уровне это расхожая история про детские обиды и родительские грехи, но Йейтс добавляет ей глубины, демонстрируя, насколько мать и сын похожи и как второй обречен повторять ошибки первой. Они оба жаждут признания, зависимы от чужого мнения и регулярно разочаровываются в окружающих - потому что перед этим столь же регулярно принимают свое восприятие другого человека за него самого. Так Бобби находит себе идеал, взрослого и мудрого солдата Квинта, с которым пытается подружиться, которому надоедает и который в итоге оказывается таким же мальчишкой, только чуть постарше.

Йейтс раз за разом проделывает простой фокус - сталкивает Алису или Бобби с кем-то третьим (или друг с другом), показывает, как глупо или эгоистично ведет себя кто-то из них, и в тот момент, когда читатель полностью в этом убедился, переворачивает ситуацию с ног на голову. И оказывается, что при всех обидах мать для Бобби самый близкий человек, а Квинт, например, совершает не меньше глупостей. Выходит совсем по-чеховски: все виноваты, все несчастны и никто не знает настоящей правды.

[200x310]
Сначала книги я думала: почему она имеет такое тяжелое название? Вроде веселое легкое повествование жизни большой семьи. Со своими ссорами, неурядицами, семейными обычаями, праздниками. Все начинается с романтики – встречи двух Библейских прототипов. Столкновение семей, обычаев, культур. История о том, как начинает расти огромное семенное древо, разрастается толстыми сучьями вширь и крепкими корнями в недра земли. Будто зеленая молодая листва, шелестящая на ветру, - звенят со страниц короткие отдельные зарисовки членов семьи - яркие, сочные персонажи, личности, достойные внимания. Попутно с каждым героем ненавязчиво описывается история страны: дореволюционный уклад, революция, раскулачивание, советский союз… Но все как-то мимолетно, кратко, и думаешь: «Мда… Было же время…!» В этой части романа как-то весело, хоть и сочувствуешь людям; тепло, хоть и показаны «холодные времена». Описана природа, безгранично красивая природа Русской земли. А потом… Потом ’41 год… А потом война. Эта война! С момента описания гетто, я раз 20 откладывала книгу, не хватало нервов ее читать. Сколько моих слез впитали страницы – я не знаю. Но в некоторых местах размылись строчки. И тогда я поняла, почему роман называется «Тяжелый песок», поняла с одной строчки, с пары слов, с атмосферы книги. Будто дыхание всех погибших было заключено в буквы и вот теперь вырывается на свободу. Будто это дыхание впиталось в мое сердце. Сердце стало тяжелым, как мокрый песок, пропитанный людской кровью, потом и слезами. И будто водой талого снега осела во мне черная скорбь. Царство небесное, всем тем, кто не пережил весь ужас того времени. Чьи тела безмолвно покоятся в тяжелом песке того времени.

Шериф покачал головой. Сказал:
А все наркотики.
Они самые.
Они продают это дерьмо школьникам.
Хуже другое.
Что же?
Что школьники его покупают.

(с) Кормак Маккарти. «Старикам тут не место»