Маркион Синопский из Понта занимает уникальное место в истории гностической мысли, равно как и в истории христианской Церкви. В отношении последней он был наиболее непоколебимым и подлинным "христианским" гностиком, и именно по этой причине бросил величайший вызов христианской ортодоксии. Его вызов, больше чем любая другая "ересь", определил потребность формулировки ортодоксального вероучения как такового.

Уникальность позиции Маркиона в гностической мысли

Он является исключением из многих гностических правил, единственный из всех кто вдумчиво подошел к страстям Христовым. Его учение полностью свободно от мифологической фантазии, которой наслаждалась гностическая мысль. Он не рассуждает о первоначалах; он не выдвигает множество божественных и полубожественных фигур. Он отвергает аллегорию в понимании и Ветхого, и Нового Заветов. Он не требует обладания высшим, "пневматическим" знанием или принципом присутствия в человеке того божественного элемента, который мог быть его источником. Он основывает свою доктрину на том, что провозглашает буквальным значением евангелия, и благодаря этому он полностью свободен от синкретизма, столь характерного для гностицизма в целом. Подобно Павлу, который был для него исключением среди апостолов, он делает веру, а не знание средством искупления. Последнее обстоятельство, кажется, поставило Маркиона вне непосредственно гностической доктрины, если считать ее ключевым понятием гносис. Однако в акосмическом дуализме как таковом, представление о Непознаваемом Боге противопоставлено идее космоса и карающего этот космос низшего Бога-творца, а совокупность взглядов на спасение как на освобождение от свирепой власти этого Бога благодаря другому Богу является настолько исключительно гностической, что любой, исповедующий ее в данной исторической среде, должен был считаться гностиком. Подобное представление связывает Маркиона с общим гностическим течением мысли, но понятие "иного-чужого" в его учении приобретает совершенно новый смысловой оттенок.
Читать далее...

Текст "Гимн Жемчужине" найден в апокрифических Деяниях апостола Фомы, гностическом сочинении, сохраненном с ортодоксальными переработками. "Гимн Жемчужине" – название, данное современными переводчиками: в самих Деяниях он озаглавлен как "Песня апостола Иуды Фомы в земле индийской". Учитывая дидактическую направленность и повествовательную форму поэмы слово "гимн", возможно, не представляется точно соответствующим. Из оставшегося фрагмента Деяний, сирийская версия ближе всего к первоначальной.

ТЕКСТ

Когда я был маленьким ребенком и обитал в царском доме моего Отца, и наслаждался изобилием и великолепием среди тех, кто взрастил меня, мои родители отослали меня с Востока, нашей родины, с напутствиями к путешествию. Из богатств нашей сокровищницы они дали мне груз: велик он был, но легок, так что я мог нести его один... Они сняли с меня одеяние славы, которое в своей любви они сделали для меня, и мою пурпурную мантию, что была выткана сообразно моей фигуре, и дали мне завет, и записали его в моем сердце, чтобы я не забыл его: "Когда ты спустишься в Египет и достанешь ту Жемчужину, которая лежит в середине моря, которое окружает волшебный змий, ты снова наденешь одежды славы и свою мантию, и со своим братом, следующим в нашей династии, будешь наследником нашего царства".
Читать далее...

Взято отсюда
Отцы Церкви определяли Симона Волхва как отца всех ересей. Он был современником апостолов. Кроме того он был самаритянином. Самария была печально известна своей непокорностью в религиозном плане и подозрительностью по отношению к ортодоксальному учению. Когда апостол Филипп пришел туда проповедовать евангелие, он нашел движение Симона в полном разгаре; Симон говорил о себе с людьми, с ним согласными, что он есть "великая сила Божия". Т.е. он проповедовал не как апостол, а как мессия. Из источников мы узнаем, что симонианство было с самого начала и оставалось конкурирующей идеей, по отношению к Христианству, возникшее из независимого первоисточника. Симон говорил о себе выражения, которые, засвидетельствованы языческим писателем Цельсом. Он общавлся с псевдомессиями, которыми в середине II в. все еще кишела Финикия и Палестина. Он сам слышал многих из них и записывал типичные проповеди:

"Я есмь Бог (или сын Бога, или божественный Дух). И я пришел. Мир уже разрушается. И вы, о люди, существуете, чтобы погибнуть из-за вашего беззакония. Но я хочу спасти вас. И вы видите меня вновь вернувшимся с силой небесной. Блажен тот, кто поклоняется мне сейчас! Но я предам вечному огню всех остальных, и города, и страны. И люди, которые не успели оплатить свои долги, будут тщетно раскаиваться и терзаться. Но я оберегу тех, кто уверовал в меня".
Читать дальше

Я уже упоминал ранее, что в последнее время читаю [url=http://psylib.org.ua/books/jonas01/index.htm] книгу Ганса Йонаса «ГНОСТИЦИЗМ (ГНОСТИЧЕСКАЯ РЕЛИГИЯ)». Книга интересная, но перевод её был сделан на плохом уровне, и читать её в таком виде затруднительно. Я решил разместить у себя некоторые главы из этой книги, при этом немного переработав текст, что бы сделать его более легким для чтения.

Эта цитата полностью выражает мои мысли относительно Бога:
Таким образом, по мнению этих философов, Божество присутствует во всем. Не довольствуясь принципом, гласящим, что все существует только по его воле и ничто не обладает силой иначе, как с его соизволения, они отказывают природе и всем сотворенным существам во всякой силе, чтобы сделать зависимость их от Божества еще более ощутимой и непосредственной. Они не замечают, что этой теорией умаляют, а не славят величие тех атрибутов, которым они, казалось бы, воздают хвалу. Уступка некоторой доли силы низшим существам, несомненно, требует от Божества большего могущества, чем порождение всего существующего его непосредственным велением. Для того чтобы сразу устроить всю вселенную с такой совершенной предусмотрительностью, что она сама собой, своими собственными действиями стала бы служить целям провидения, требуется большая мудрость, чем если бы великий Творец был принужден ежеминутно прилаживать части вселенной друг к другу и своим дыханием приводить в движение все колеса этого изумительного механизма.

Задумываясь о суетности человеческой жизни и постоянно размышляя о пустоте и мимолетности богатства и почестей, мы, быть может, потворствуем при этом своей природной лени и, ненавидя мирскую суету и тягости деловой жизни, только ищем подходящего предлога для того, чтобы полностью и бесконтрольно предаваться этой склонности.