Вот так быстро-быстро, на короткой ноге, налетела на столицу, а завтра рано утром снова отлетаю. Планы изначально были иные, погулять, посмотреть, съездить к Уме Захаровне и в музей Мурзилки, не говоря уж про отдельные встречи. Но нет, все быстро и резко поменялось, главное - успела, за чем приезжала. Ваганьковское кладбище, московский Архип и встреча с моими китайскими #милинькиелюди. Они настолько милинькие, что и здесь не оставляют своих привычек подкармливать меня вкусняшками. Премиальные конфэкты - это вкусно, но что же делать, когда вес предательски переступил первую цифру 7!
На Ваганьково у "наших" чисто и спокойно. Фотка захоронений Стороженко, которое случайно бросилось в глаза и привлекло внимание, тут тоже не просто так. Потом напишу "очень странную историю", по касательной связанную с нашим древом.
Крутицы традиционно прекрасны, открыли во дворе кафе-чайную с пирогами. Пока не решила для себя как к этому относиться. Часть деревянных домов ошкурили под перекраску. На изразцовом тереме очень-очень медленно идет реставрация. А вот что ворота поменяли кондовые деревянные на ажурную сварку, то мне по глазам резануло. И от абрикосового сада осталось одно дерево. Жаль.
А в Архипе в этот раз по нулям, такое бывает. Но зато номерок "волшебный". Тактактак.


Полетели в лето!
Проверяю описи фонда 90 "Канцелярия Тульского губернатора" в поисках "чего-нибудь" полезного-интересного по своему родовому дереву. Опись №1, очуметь можно - 48 томов по 800-1000 дел в среднем! Но я-то никуда не тороплюсь, до пенсии управлюсь))
Пока листаю опись №2 дел постоянного хранения 1804-1917 (всего 885 дел). Опись сформирована в секретном столе Канцелярии Тульского губернатора и состоит из дел об уголовных и политических преступлениях.
Как же повезет родственникам персидского подданного, если вдруг его искать будут, аж 2 штуки фотографии прилагаются!

В доме, где слишком долго берегли приличие, правда возвращается не как освобождение, а как болезнь. У Ибсена фру Алвинг прожила годы, прикрывая семейную ложь: муж был развратен и разрушителен, брак держался на видимости, общество требовало терпения, пастор объяснял долг, а сын должен был получить чистую память об отце. Она спасала репутацию семьи так долго, что сама стала частью механизма, который её погубил.
«Привидения» страшны не внешним скандалом. Страшно то, что прошлое в пьесе не уходит. Его запирали в комнатах, прятали за благотворительностью, приличными словами, памятью о покойном капитане Алвинге, сиротским приютом как памятником очищенному имени. Но прошлое не исчезло. Оно перешло в тело Освальда, в страх матери, в разговоры с пастором Мандерсом, в сам воздух дома.
Фру Алвинг часто хочется жалеть сразу. Она была женой человека, которого общество предпочло помнить достойным. Она пыталась уйти, но её вернули к «долгу». Она терпела, скрывала, защищала сына от правды, выстраивала вокруг покойного мужа фасад. В этой истории легко увидеть женщину, принесённую в жертву репутации.
Но Ибсен не даёт ей остаться только жертвой. Взрослое чтение видит труднее: спасая имя семьи, она тоже участвовала в лжи. Не из злобы, не из выгоды, не от равнодушия, а из страха, привычки к долгу, давления общества и желания защитить сына. Но последствия всё равно пришли. Ложь не становится безвредной оттого, что её мотив был материнским.