Можно наскрести собачьего дерьма и положить в нарядную подарочную коробочку с блестящей крышечкой, но внутри-то все равно будет дерьмо собачье.

(с) Ирвин Уэлш - Клей

Вот что бесит меня больше всего. В этом мире слишком много упырей, готовых объяснить, что к чему. То есть то, как они это видят. Какого хуя они так уверены? Где, бля, смирение перед лицом удивительного многообразия и сложности бесконечной Вселенной?

(с) Ирвин Уэлш - Клей

Быть нейтральным — не значит быть равнодушным и бесчувственным. Не надо убивать в себе чувства. Достаточно убить в себе ненависть.

(с) "Кровь эльфов", цикл "Ведьмак", Анджей Сапковский 

– Чубайка, хотите я напомню, как в России началась новая эпоха?
– Попробуйте, Зюзя.
– Сидел русский человек в тёмном сарае на табуретке. Сарай был старый и грязный и ужасно ему надоел. Русскому человеку говорили, что он сидит там временно, но он в это не верил, потому что помнил – то же самое говорили его деду с бабкой. Чтобы забыться, русский человек пил водку и смотрел телевизор. А по нему шли вести с полей, которые тоже страшно ему надоели.
– Разве не жуть, Зюзя?
– Однажды телевизор показал огромный светлый дом с колоннами, каминами и витражами, с красивой мебелью и картинами. А потом, Чубайка, на экране появились вы. На вас был этот же самый смокинг и бабочка. Вы попросили зрителя ответить на вопрос, где лучше – в грязном старом сарае или в этом огромном светлом доме?
– И что ответил русский человек, Зюзя?
– Русский человек ответил, что лучше, конечно, в огромном светлом доме. Вы сказали, что такой выбор понятен, но путь туда непрост, и плата будет немалой. И русский человек согласился на эту плату, какой бы она ни была.
– Продолжайте, Зюзя.
– И тогда, Чубайка, вы открыли русскому человеку страшную тайну. За право находиться в этом доме ему придётся стать табуреткой самому, потому что именно так живёт весь мир, и людей этому обучают с детства…
– Ну и?
– А когда русский человек перекрестился и действительно стал табуреткой, вы объяснили, что в стране сейчас кризис. Поэтому огромных светлых домов на всех не хватит. И ему, то есть как бы уже ей, временно придётся стоять в том же самом сарае, где и раньше. Но только в качестве табуретки.
– Интересно излагаете, Зюзя. И что дальше?
– А затем уже без всяких объяснений на табуретку уселась невидимая, но очень тяжёлая задница, которая на своём языке разъяснила бывшему русскому человеку, что не следует интересоваться, чья она, потому что у табуреток тоже бывают проблемы. А лучше подумать о чём-нибудь другом. Например, о том, какая у него, то есть у неё, национальная идея…

(с) Виктор Пелевин. Числа

Когда я вижу, как «мессершмитт» заходит сверху над нашим «ястребком» и идёт сзади и ещё не стреляет, я спиной чувствую, как сейчас он воткнёт мне очередь между лопаток. И когда так и выходит, я чувствую, что это меня ударило в спину, лежу на земле раздавленный, и кажется, что это меня убили, что это я не встану…
Я не могу до конца объяснить это чувство даже самому себе. Это – чувство общности со всеми, кого убивают у нас, это – чувство вины, и стыда, и боли, и бешенства за всё, что у нас не получается, и радости за всё, что у нас выходит. Что у тебя за душой, Синцов? А вот это самое чувство, из-за которого я живу не только в самом себе, но и во всех других наших и делаю вместе с ними всё хорошее и всё плохое. И люблю себя за хорошее и ненавижу и упрекаю за всё, что делаю не так, – не только я сам, но и все другие люди. Оно у меня и в душе, и за душой, и в голове, когда командую, и в руке, когда бросаю гранату. И кто его знает, может, это и есть чувство Родины, может, его и имеем в виду, когда, каждый про себя, думаем, что мы – советские люди?

(с) Константин Симонов. Живые и мёртвые

Когда он уходит, ты сходишь с ума. От горя, от ревности, от обиды. Он, такой нежный, такой трогательный, такой любящий — он просто не мог этого сделать. Сначала ты просто не понимаешь, что произошло — обзваниваешь его друзей, знакомых, опрашиваешь подруг, думая, что с ним что-то случилось. Но те лишь разводят руками или мычат, что недавно видела, но «не очень уверена, когда точно». Ты начинаешь думать о самом страшном: его сбила машина, у него серьёзные неприятности, он попал в больницу, он… Любящее существо слепо. Нас бросают, нас втаптывают в землю, а мы ничего не видим. Верим, любим, надеемся. Понимание приходит позднее. Недели через две. Он ушёл. Бросил. Предал. Убежал. Его больше нет рядом.

(с) Сергей Минаев. The телки.

Ты не представляешь, насколько крепко цепляешься за якорь надежды, пока не лишаешься последней. Ты уничтожен, выпотрошен и как будто уже не принадлежишь этому миру. Как будто в тебе уже не осталось веса, чтоб держать тебя на этой земле.

Реальность распадается на составляющие, и твое зрение передает лишь размытый отпечаток, после чего непременно концентрируется на безнадеге, крайностях и космосе. Начинаешь хвататься за все подряд, за всякий бред, не важно, лишь бы казалось, что в этом можно найти какой-нибудь ответ: из кожи вон лезешь, чтобы понять свое назначение.

(с) Ирвин Уэлш - Клей

Ты можешь сколь угодно не замечать чего-то, но, усердствуя в этом, ты лишь создаешь пустоту, которая требует заполнения, и информация тайком, подсознательно просачивается сама.

(с) Ирвин Уэлш - Клей

Настоящие битвы происходят у тебя в голове, поэтому там все должно быть в порядке. И голову можно так же натренировать, как и тело; просто научиться отделять или сразу закапывать весь кал, которым тебя каждый день закидывают.

(с) Ирвин Уэлш - Клей

Настоящее мужество в том, чтобы поставить собственное "эго" на паузу и вовремя остановиться.

(с) Ирвин Уэлш - Клей

Сегодня мужчину можно кастрировать без скальпеля, одной фразой: «Я бы предпочла, чтобы ты был моим другом, а не любовником».

(с) Януш Вишневский. Зачем нужны мужчины?

Официант, по-видимому, немного обиделся за пиренейские цветы, поэтому я щедро дал ему на чай. Это обрадовало его. Хорошо жить в стране, где так легко и просто доставлять людям радость. В Испании никогда нельзя знать наперёд, поблагодарит ли тебя официант. Во Франции же всё построено на чёткой финансовой основе. Нет страны, где жизнь была бы проще. Никто не осложняет отношений, становясь твоим другом по каким-то неясным причинам. Если хочешь, чтобы тебя любили, стоит только истратить немного денег. Я истратил немного денег, и официант полюбил меня. Он оценил мои достоинства. Он будет рад снова увидеть меня. Когда-нибудь я снова приду сюда обедать, и он рад будет меня видеть и захочет, чтобы я сел за его столик. Это будет искренняя любовь, потому что у неё будет разумное основание.

(с) Эрнест Хемингуэй. Фиеста (И восходит солнце)

"...Не может быть для женщины большей муки, чем мужчина, который так добр, так верен, так любит, такой неповторимый и который не ждёт никаких клятв. Он просто существует и даёт ей уверенность, что так будет вечно. Вот только боишься, что вечность эта - без всяких стандартных обетов - будет короткой.»
© Януш Леон Вишневский, "Одиночество в сети"

— Марина! Я поняла, да ведь это — Белые Ночи! Потому что я сейчас тоже люблю — двоих. Но почему же мне так хорошо? А вам, Марина?

— Потому что не двоих, а — обоих, Сонечка! И я тоже — обоих. И мне тоже «так хорошо». А вам, Володя?

— Мне (с глубоким вздохом) хорошо, Марина Ивановна!

(с) Марина Цветаева. Повесть о Сонечке.

 - Я думала, дом – это место, куда зовут друзей, – грустно сказала Саша.

...Так — про ту ярмарку. Раз иду в своем платочке и из-под платочка — вижу: громадная женщина, даже баба, бабища в короткой малиновой юбке с блестками под шарманку — танцует. А шарманку вертит — чиновник. Немолодой уже, зеленый, с красным носом, с кокардой. (Нос сам вроде кокарды.) Тут я его страшно пожалела: бедный! должно быть, с должности прогнали за пьянство, так он — с голоду... А оказалось, Марина, от любви. Он десять лет тому назад, где-то в своем городе, увидел ее на ярмарке, и она тогда была молоденькая и тоненькая и должно быть страшно трогательная. И он сразу в нее влюбился (а она в него — нет, потому что была уже замужем — за чревовещателем), и с утра стал пропадать на ярмарке, а когда ярмарка уехала, он тоже уехал, и ездил за ней всюду, и его прогнали с должности, и он стал крутить шарманку, и так десять лет и крутит, и не заметил, что она разжирела — и уже не красивая, а страшная... Мне кажется, если бы он крутить — перестал, он бы сразу все понял — и умер.

— Марина, я сделала ужасную вещь: ведь его та женщина ни разу не поцеловала — потому что, если бы она его хоть раз поцеловала, он бы крутить перестал: он ведь этот поцелуй выкручивал! — Марина! я перед всем народом... Подхожу к нему, сердце колотится: — «Не сердитесь, пожалуйста, я знаю вашу историю: как вы все бросили из-за любви, а так как я сама такая же...» — и перед всем народом его поцеловала. В губы.

Вы не думайте, Марина, я себя — заставила, мне очень не хотелось, и неловко, и страшно: и его страшно, и ее страшно, и... просто не хотелось! Но я тут же себе сказала: — Завтра ярмарка уезжает, — раз. Сегодня последний срок, — два. Его никто в жизни не целовал, — три. И уже не поцелует, — четыре. А ты всегда говоришь, что для тебя выше любви нет ничего, — пять. Докажи, — шесть. И — есть, Марина, поцеловала! Это был мой единственный трудный поцелуй за всю жизнь. Но не поцелуй я его, я бы уж никогда не посмела играть Джульетту.

(с) Марина Цветаева. Повесть о Сонечке.

Старуха умолкла, словно истратила в себе остатки живого, глаза её нехотя сморились, но дыхание было сильным и она от него вздрагивала, потом и дыхание направилось, но не пропало, по нему было ясно видно, как шевелится на старухе одеяло.
Они ждали, особенно близко чувствуя, что они сыновья и дочери этой старухи, и жалея её, а ещё больше жалея себя, потому что после её кончины им останется горе, навязанное смертью, которое кончится не скоро. И ещё каждый из них по-своему чувствовал новое, не бывавшее прежде в нём горькое удовлетворение собой оттого, что он здесь, при матери в её последний час, как и положено сыну или дочери, и тем самым заслужил её прощение – какое-то другое, не человеческое прощение, мало имеющее отношение к матери, но всё же необходимое в жизни. Это были страх и боль вместе, больше всего их пугало, что они, глядя на долго отходящую мать, видели, казалось, то, что людям смотреть нельзя, и сами не веря себе, они хотели, чтобы это кончилось скорей.

(с) Валентин Распутин. Последний срок

Одетый в бархатный халат Чубайка лежал на диване, а Зюзя в мокром ватнике стоял неподалёку и время от времени ударял люом о стену, производя глухой загадочный звук.
– Знаете, Чубайка, – говорил он в промежутках между ударами, – наше общество напоминает мне организм, в котором функции мозга взяла на себя раковая опухоль!
– Эх, Зюзя, – а как быть, если в этом организме всё остальное – жопа?
– Чубайка, да как вы смеете? – От гнева Зюзя ударил головой в стену чуть сильнее.
– Зюзя, ну подумайте сами. Будь там что-то другое, опухоль, наверно, и не справилась бы.
– Так она и не справляется, Чубайка!
– А чего вы ждёте, Зюзя, от опухоли на жопе?

(с) Виктор Пелевин. Числа

По-японски нельзя сказать просто "катись", нужно обязательно пояснить, куда.
(с) Б.Акунин  "Алмазная колесница", том II
 

Не стоит лезть в чужие отношения. <...> только двоим понятно, что между ними происходит.

© Арина Холина "Письма на воде"