Я очень люблю родителей, представляете. Раньше в мою голову этого как-то не приходило. И тут вдруг осознаю, когда двадцать стукнуло. Но все и всегда было так сложно, так запутанно.. Вообще-то говоря, родителями в полном смысле этого слова они не пробыли и года. Можно сказать, я своим рождением подпортила романтику. Маме-то ладно, 22, а папе ведь отсилы 18 было... Какие тут могут быть дети?
И все-таки лет до 12 я тешила надежду, что они опять будут вместе. И даже обещания с папы брала, что он больше ни с кем не сойдется. Практически обет безбрачия. А ведь вокруг мамы вечно были полки ухажеров, мужей.. да и вообще она чемпионка, всю жизнь пропадала на гонках. Папа был студентом и рокером. И когда он все-таки женился, я сразу на несколько лет вперед обиделась! Теперь у него еще 2 дочки. Раде 10, Бэлле несколько месяцев. Но жена у него - нет, правда - отвратительная...
Меня же зовут Машей - потому что мамина фантазия не такая бурная, как у мачехи.
хотя бы в двух вещах мы с мамой похожи - фигура и улыбка - остальное папино. А папа мой круче Алена Делона!
И все-таки после поездки в Италию ощущение тихой радости внутри меня все еще живо, несмотря на возвращение в родные и нежные объятия рутины. Невозможно быть привычно серым и отвратительным, когда каждый день встречает тебя по меньшей мере сотней улыбок. Я хочу научиться жить с радостью. Но для этого необходимо солнце. А спячка - это все-таки не вариант...
Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти.А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
- Еще как! - сказал Равик.
- Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой - никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам - разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.
- И мочимся слишком много в комнатах.
- Убирайся к черту со своей иронией. Факты бытия просты и тривиальны. Лишь наша фантазия способна их оживить. Она превращает факты, эти шесты с веревками для сушки белья, во флагштоки, на которых развеваются полинялые знамена наших грез. Разве я не прав?
- Нисколько.
- Верно, не прав, да и не стремлюсь быть правым.
- Нет, ты конечно, прав.
- Ладно, хватит. Между прочим, добавлю, что мы и спим слишком много в комнатах. Превращаемся в мебель. Каменные громады домов переломили нам спинной хребет. Чем мы стали? Ходячей мебелью, сейфами, арендными договорами, получателями жалованья, кухонными горшками и ватерклозетами.
- Правильно, мы стали ходячими рупорами идей, военными заводами, приютами для слепых и сумасшедшими домами.
- Не прерывай меня. Пей, молчи и живи, убийца со скальпелем. Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья - Вакх и Дионис. А у нас вместо них - Фрейд, комплекс неполноценноости и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? - Морозов хитро подмигнул.
- Старый черствый циник, обуреваемый мечтами, - сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
- Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.
"Триумфальная арка"
"Джонатана привлекает определенный тип женщин, похожих на Клер. Внешний вид, молчаливость, мудрость.
Короче говоря, у нас есть сестра, Клер. Я помню, как она к нам заходила раз или два в месяц с платком, мокрым от слез. И ничто не могло избавить ее от слез. Ни какие глупые шутки, ни большие признания. Как только мы не старались ее отвлечь, но... А главное, у нее не было никакой причины плакать. Она сама говорила "Это очень, очень старая грусть. Настолько старая, что впервые ее наверное можно почувствовать еще в утробе матери. А потом она приходит снова и снова". А потом ты понимаешь, что эта грусть опять возвращается, регулярно, и от нее невозможно скрыться. Да, бесполезно. Но в ней есть что-то такое приятное... Она появляется снова и снова, как надоедливый комар. И если бы не сестра, может эта грусть уже задавила бы меня, и никто бы мне не помог. Я почувствовал себя таким подавленным. Я почувствовал свою беспомощность против злости со стороны других людей.
Не думаю, что это было направлено против меня. Она плакала, и в этом была какая-то божественная красота. И другие люди не могли понять, что можно плакать вот так просто, с улыбкой на лице.
Однажды Клер покончила с собой. Ей было всего семнадцать. Все были так удивлены. Честно, честно. С тех пор эта грусть и в моем сердце, и в этом доме. Моя сестра была красивая и счастливая. И это вместе с ее необычной грустью, понимаешь? Она разделила ее на всех, что-то вроде того... Эта способность плакать.
Я думаю, что ее убила эта старая грусть. Я думаю, что это была как раз она - эта вечная грусть. На самом деле все люди умирают от грусти. И Клер тоже."
Поль (Ромен Дюри), "Парижская история"
Я вижу тебя отсюда, неверный монах в лиловой рясе, припухлость твоих рук, твою душу, нежную и безжалостную, как душа кошки, я вижу раны твоего бога, сочащиеся семенем, благоуханным ядом, опьяняющим девственниц.