[639x642]

Ты всю жизнь боишься одиночества. Тебе видится оно огромным бушующим океаном без берегов, без проплывающих мимо кораблей и пролетающих над ним птиц. Тебе страшно, но не оттого, что не умеешь плавать, как рыба, а потому что не знаешь, как жить, когда у тебя есть только ты. Я бы тебе рассказала, как много это значит - просто быть, но ты ведь мне не поверишь. Ты судорожно будешь хватать за руку людей, чтобы затащить их в свою пустоту, чтобы не было так одиноко. А людям не нужно чужое одиночество и твоя пустота, им свою бы наполнить, и потому они надолго не задерживаются. И ты вновь страдаешь от непонимания, леденящего душу похлеще северного ветра. Я бы тебе посоветовала познакомиться с самим собой, ведь как ты можешь требовать понимания, приятия и любви, если сам себя не знаешь? Но тебе не нужны мои советы, тебе нужно кем-то срочно заткнуть брешь в своем сердце и вакуум вокруг себя. А ведь твое одиночество могло бы стать свободой, если бы ты отпустил свой страх перед ним. И только туда, где есть свобода и нет страха, приходит любовь, сама приходит, неожиданно, без приглашения. Приходит и обнимает тебя за плечи крепко-крепко, заполняет всю твою пустоту собой : боится, что ты и без нее проживешь себе счастливо. Потому что знает - проживешь.

«Вечные странники Любви»


© Алина Ермолаева
[555x700]

Мы опять на ножах. И пусть.
Я ловлю твой оскал — ртом.
Этот гнев, что копил грусть,
Разлетается в клочья огнём.
Я срываюсь — ты следом в крик,
Ты рычишь — я скулю волком.
Нас сшибает в один миг,
Где любовь — это бой на потом.

...

Разбиваю посуду — ты дверь на ключ.
Ты мне в спину слова все кидаешь.
А потом тишина. Только бешеный пульс.
И мы рвём всё то, что мешает.
Эта злоба — словно дикая дрожь.
Переходит в толчки. Переходит в дыханье.
Ты так сильно меня к себе жмёшь,
Что любовь — это бой. А мы — его знамя.

...

Мы не ангелы. Мы — пожар на ветру.
Мы сгораем дотла и встаём из пепла.
То целуем взахлёб, то стираем в труху,
То нам небо пылает. Как пекло.
Я тебя никому, никогда, ни за что.
Даже если опять разнесём эту кухню.
Ты мой срыв. Ты мой ад. Ты моё божество.
И плевать, что подумают люди.

...

Мы горим. К черту все правила.
Безудержно течём словами по венам.
Пусть плавятся крики в этом пламени.
Лишь сейчас мы с тобой откровенны.
Лишь сейчас я шепчу - не любовь, а боль...
И теперь над нами общее небо,
Если легче тебе, я опять — спиной,
Но теперь ты молчишь нелепо.

...

Ищу в глазах, нахожу отчаяние.
Твои демоны ругаются матом.
Веришь, они скучали по мне.
По мне и сумасшедшим объятиям.
Они — меня никому, никогда, ни за что.
Даже если — шаг в разные стороны,
Даже если стирать в порошок
И душить между рёбер стоны.

...

Мы — не ангелы. Сжимай меня крепко.
Чтоб в руках твоих ныли кости,
Чтобы бабочки в животе бедные
Трепыхались бешено от злости.
Дура ты. Я — дурак. И дышать хочется чаще.
Наверное, что-то пошло не так,
Мы сошли с ума по-настоящему...




(с) Софья Клевер
[474x700]

Тому, кто не был непослушно честен,
кто сумел бы, но не смог,
кто главного не прописал в своём же манифесте,
и без раздумий нажал бы на курок.

Тому, кто терял и бесконечно искал,
искал и сквозь пепел находил,
обнимал, целовал, навсегда забывал,
как бесчеловечно кого-то любить.

Тому, кто становился диким зверем,
в полную луну, затягиваясь ночью,
тому, кто никогда бы не поверил,
что вычёркивать так просто.

Становиться зрелым, равнодушным,
говорить о разном невпопад,
задыхаясь чем-то серым, душным,
отдавая жизнь за просто так.

Вспоминать и обвинять бумагу фото,
слабым шёпотом читать стихи,
собирать себя в строку по нотам
между До и - после, взаперти.

Открывать назло чужие окна
и глотать забытый горький вкус,
убивать себя отчаянно, но долго
в закоулках памяти, как трус.

Тому, кто разорвался бы на части
и в каждой части сохранил забытое,
то, как пахнут тонкие запястья,
разрушенные рамки всех приличий.

Тому, кто бездушно не верил словам,
согревал вчера, сегодня обжигал.
Ему, кто был готов сгореть до тла,
и её так тщетно своей называл.

(с) Софья Клевер
[556x700]

Не зови.
Если до коликов в носу и слёз соскучишься.
Не пиши.
В ожидании справедливой участи.
Знай, я могла бы стать близкой и родной,
Чтобы мог говорить, сжимая в руках "я с тобой"...

Не говори - прости.
Будь живым, искренним и настоящим.
Говори...
Не мне/другой нужные слова почаще.
Не шепчи, как о любви любимым шепчут,
Будто обнимая трепетно за плечи.

Не казни.
Ни себя, ни весну красноречиво.
Помни,
Время взрослеть и становиться мужчиной,
В чьих объятиях найдёт свой кто-то дом,
Но для этого позволь в нём перевернуть всё вверх дном.

Не пиши.
Грустных стихов и песен больше не пиши.
Думая о неслучившемся. Тяжело не дыши.
Не кляни.
Словно мы и не были с тобой знакомы.
Ты не станешь моим, а я твоим не стану домом.

Помни.
Не спасла ещё никого ни разу гордость.
С камнем в сердце лететь быстрее в пропасть
Если ноет под рёбрами, значит, всё серьёзно.
Рискни.
Значит, пора. Значит любить уже можно...

(с) Софья Клевер
[363x700]

Я столкнулся с ней в середине холодной зимы,
(так когда-то Титанику встретился айсберг).
Не зарекайтесь от болезни, тюрьмы и сумы.
И от любви, пожалуйста,
не зарекайтесь.

В ее черных глазах плескалось ведьмино пламя,
и у губ ее был соленый кровавый вкус.
Но вела себя женственно, словно индийская рани,
(в этом был ее самый заметный плюс).

Среди прочих банальных нежностей и люблю,
у моей Джульетты было немало странностей.
Мы встречались сто дней (если верить календарю),
но в мой дом она переехала почти сразу же.

Все ее статуэтки, конфетки, оборки, духи,
заселили мою холостяцкую голую площадь.
С ней пришел черный кот (а я ненавижу их),
отвратительный чай и занавески в цветочек.

По ночам она всегда просыпалась в три,
объясняя сей странный обычай бессонницей,
без наушников слушая чертову ''Devil's Trill'',
и я ждал, пока мерзкая музыка кончится.

Я устал от нее очень скоро (месяца через три),
задохнувшись от мармеладно-медового смрада.
Разъяренная, злая, как черт, кричала она: ''Умри!,
Проклинаю тебя! Пусть твоя жизнь станет Адом!''

Уходя, она подарила мне золотые часы,
на цепочке,
как будто бы в знак примирения.
И оставила адрес.
''Если захочешь ты,
приходи в этот дом,
я встречу тебя, без сомнения''.

*
Я не помню, сколько женщин было после нее,
как не помню их лица, фамилии и приметы.
Ветер шапки срывал, трещал под ногами лед,
я шагал через город, лицо закрывая от ветра.

Помню, был одинок, простужен был тяжело,
и я вспомнил о ней,
так скоро мне надоевшей.
(Может быть, любовь, как дорогое вино -
чем старее она, тем благородней и терпче?)

Прибыл затемно, стоял особняк под луной,
лес вокруг, высокие сосны и ели.
Посмотрел на часы,
(было двенадцать ноль ноль),
постучал пару раз,
и открыл деревянные двери.

*
Дом был пуст. Покинут уже давно.
Паутина в углах, картины, поросшие пылью.
И повсюду портреты.
Портреты ее одной.

Сумасшествие.
Словно дешевый триллер.

Я хотел возвратиться,
но дверь была заперта.
Как и окна,
не вскрыть и не выбить стекла.

''Значит ведьма,
проклятая ведьма она.
И я бросил ее, обидел,
подругу черта''.

И во тьме, на потрескавшихся зеркалах,
запылали кровавые буквы, алым на черном:
''Когда время на подаренных мной часах,
остановится,
любимый, ты будешь мертвым''.

*
Я пишу эти строки и руки мои дрожат,
и мои оголенные нервы словно взбесились.
Потому что
в три ровно,
пару секунд назад,
эти проклятые часы
остановились.




(с) Джио Россо

Это цитата сообщения Бабушка-ладушка Оригинальное сообщение

Бутерброды с сыром и беконом на мангале

Хрустящий черный хлеб с ароматом дымка, тягучий расплавленный сыр, сочные помидоры и золотистый бекон – простое сочетание, которое на мангале превращается в аппетитную закуску. Такие горячие бутерброды готовятся быстро, выглядят эффектно и идеально подходят для пикника, дачного отдыха или вечерних посиделок у костра.   Продукты (на 15 порций) Хлеб черный - 300 г (15 ломтиков) Помидоры – 300 г (небольшие 4 шт.) Сыр твердый – 200 г Бекон – 250 г

Глупое сердце, не бейся.
Все мы обмануты счастьем...
– Сергей Есенин


"Глупое сердце, не бейся", она не твоя.
Счастье ворует лишь тот, кто своё не имеет.

Осень бродила неспешно по тёмным аллеям,
а из-под ног у меня уходила земля.

Глупое сердце, молчи. Разрывается грудь.
Всё, что я знал о любви – всё ушло за мгновение.

Цвет... появился внезапно и краски осенние
мне нашептали, что это напрасная грусть.

Шорох листвы под ногами, кленовый листок...
Я растерял все слова, я молчал в упоении.

Всё, что я знал о любви – не имеет значения.
Всё, что я знаю сейчас – ты прочтёшь между строк.





© Docking The Mad Dog
[393x700]

Время - деньги. Его не купишь.
Время лечит того, кто платит -
за безделье и за поступки,
за удары и за объятья.
Время топит котят и печи,
жжёт мосты и - глаза горчицей.
Люди платят, и время лечит,
обещая, что всё случится.
Время помнит долги и встречи,
не прощает ни страх, ни выбор.
Расплатившихся время лечит,
жизнь растягивая на дыбе.
Время требует лечь - под поезд.
Под желающих первых встречных.
Время - жадное и глухое -
даже неизлечимых лечит.
И плацебо и панацея,
и согласье противоречий - время -
знает, какую цену взять с тебя.
И берёт.
И лечит.


© Анна Рубинштейн
[484x700]

У кладбища направо пылил пустырь,
А за ним голубела река.
Ты сказал мне: "Ну что ж, иди в монастырь
Или замуж за дурака..."
............................................

Тебя навряд ли примут в монастырь,
и дураки предельно осторожны.
Да, ты не гений чистой красоты
и на голубку нравом не похожа.
Сказал: "Ну что ж, иди...", и ты идёшь
туда, где речка раньше голубела...
Так холодно тебе. Вчерашний дождь
на завтра строит планы оголтело,
сбивая в лужи утренний туман -
похмельный, непроснувшийся и томный.
Ты всё решила для себя сама,
захлопнув зло истёртый серый томик:
не будешь жить из милости, взаймы,
не станешь ждать обещанной подачки.
Актёрский грим дождями будет смыт - ко всем чертям.

Офелии не плачут.


© Анна Рубинштейн
[393x700]

Не буду больше. Извини. К чему писать – ты не ответил. Рассвет встает, и снова ветер седым песком заносит дни. Мое дежурство без затей в окошке маленьком лэптопа окончено. И это жопа.
…когда б мы жили без страстей(с)…
а жили мы??!! Была – живая…в тот краткий миг, в тот сладкий час, когда поверила, дурная, что будущее есть у нас…
Слова?
Слова - они подпитка, наркотик, бездна, сладкий яд…мы жертвы изощренной пытки, нас, несомненно, воскресят. Нас занесут с тобой в каноны, поставят кукол на алтарь…увы, закончились патроны, последний для меня оставь. О, мой Гобсек, скупой на ласку, на откровенья, на слова, я сдуру сочинила сказку, где вместе мы и лишь волна, шипя, нахлынула на берег, стирала парные следы…до одури хотелось верить…сама придумала, не ты…
Прости, прости! поток сознанья я, без сомнения, сотру… Сбивается опять дыханье…покой тебе вернуть? Верну. Да, я поставила на всё…и результатом – ставка бита. Не помогли мои молитвы, меня по-прежнему трясёт. Я молча протяну ладонь, вспорхнет письмо без адресата, моё бессмысленное завтра надеюсь, тоже отживет.



© Лена Дего
[525x700]

просыпаешься - рядом всё тот же чужой человек
ты по привычке проводишь рукой по его голове
и по тёплым плечам
и приносишь ему воды
и глотаешь привычно его сигаретный дым
вы завтракаете
ты мажешь масло его ножом
потом ты целуешь его
точно зная
что он чужой
в smsке ты пишешь ему
люблю
покорми кота
возвращаешься вечером
целуешь его
зачем-то считаешь до ста
накрываешь на стол
жаришь мясо и режешь хлеб
вместе с ним смотришь что-то о пользе духовных скреп
а потом
душ
пижама
постель
привычный зачётный секс
в темноте набираешь в уме неизменный привычный текст:
он хороший
хороший
хороший
хоть и чужой
засыпаешь
держа его за руку

славно не быть одной


© Анна Рубинштейн
[700x700]