ни боли, ни мира,
ни верности клятвы,
ни света в квартире,
ни прошлого рядом.
ни лиц на экране,
ни сна, ни рассветов,
ни шуток, ни брани,
ни рук, ни букетов.
ни скрипа, ни стука,
ни слёз, ни истерик,
ни слова, ни звука,
ни кофе в постели.
ни солнца, ни улиц,
ни дружбы, ни взгляда.
она не вернётся.
не помни.
не надо.
© Злата Маркина
[524x700]
Пальцы дрожат лишь от нескольких звуков,
Кроны несут меня вдаль по макушкам.
Как же мы раньше не знали друг друга?
Как же мы жили вот так, друг без дружки?
Вроде и мир был привычным и ярким
И, нам казалось, не может быть лучше.
Только вот жизнь собирала подарки,
Нам припасая немыслимый случай.
Как же полжизни в разлуке и фальши
Мы с тобой жили — и выдумать сложно!
Что ж мы с тобой не знакомились раньше,
Зря упуская такую возможность?
В поиске счастья, в поиске смысла —
Будто тропа бесконечного срока.
Ну для чего, погружённые в мысли,
Бегали мы друг у друга под боком?
Как мне дышалось без этого взгляда?
Как мне любилось без мира под кожей?
Как я, не чувствуя нить шелкопряда
Около сердца, мечтала о прошлом?
Как же мы слепы порою бываем! -
Истина эта ложится на плечи.
Счастье — богатство любви, я-то знаю,
Рядом с тобою оно будет вечным.
Мне не уснуть в водопаде эмоций,
Жизнь без тебя — это целая мука.
Где-то внутри звонкий голос смеётся:
Как же мы раньше не знали друг друга?
© Злата Маркина
[560x700]
|
Не просто демонический гость, а носитель как соблазнов, так и опасности.
Его можно было и приручить (ради богатства), и бояться — ведь запоздавший хозяин рисковал жизнью и домом.
Ночная тревога. За стенами дома бушует невидимая стихия — в завораживающем вихре узоров скрыта таинственная угроза.
Нильс улетел с гусями на юга,
На Бали взяв путёвку по привычке.
А я от четверга до четверга
По МЦК катаюсь в электричке.
Окно мне заменяет весь контент,
Пригрелись в шапке сонные минуты.
Я весь бы обогнула континент
На «Ласточке», летящей по маршруту.
Пусть Нильс и гуси дремлют на песке,
Небрежно разбросав по пляжу сланцы.
Я еду. Мне не хочется ни с кем
Ни воевать, ни спорить, ни тягаться.
Затих на дне во тьме Левиафан,
И где-то в мире в это же мгновенье
Нильс с птицами глядит на океан,
Я в «Ласточке» пишу стихотворенье.
Оно не бьёт, не колет, не болит,
Ложится гладко, мягко, односложно.
Смотрю в окно, а мальчик — на Гит-Гит.
И нам обоим
просто
не тревожно.
(с) Злата Маркина
[479x700]
|
Потянуло холодом от реки. Бог несёт за пазухой облака. В облаках — веселые дураки пустоте наглаживают бока. Есть иголка, нитка — возьми и вдень. Залатай прореху. Могу помочь. Скоро снова станет короче день. Скоро снова будет длиннее ночь. В темноте алхимики тишины изучают мутные витражи. Если мы кому-то ещё нужны, пусть подарит сны да научит жить. Ты давай, крутись, колесо времён, золотая репка, вельможный пан.
И приходит к ведьме дурак Семён, и приходит к ведьме дурак Степан. Говорят: старуха, не обессудь, накорми ты нас, напои ты нас. Мы искали мира — постигли суть. Мы ломились в двери, а там стена. Мы в другие двери — на них засов. Не предложат, значит, вино и снедь.
А когда пробьет двадцать пять часов, поумнеем. Надо бы поумнеть.
Ведьма смотрит пристально, из-под век: я вам тут не Гудвин — давать ума. Впрочем, тоже сказочный человек. Ничего не делаю задарма. Дорожу традицией, чту закон, в сундуке храню лягушачью слизь. Там в избушке батюшка лепрекон, у него и золота завались, и богатства разного до черта́. Я сейчас вам, мальчики, разжую: у ирландца только одна мечта: раздобыть русалочью чешую. То есть надо к озеру Мышь-камыш. Там по лету жарко, почти Ташкент. Иногда сам гуру небесных крыш к водяному шастает на уикенд: порыбачить вволю, сплести венок.
Вы ступайте, милые, мне нельзя. А взамен русалочке — пару ног. Да почем я знаю, откуда взять. Впрочем, вру, бабуля умеет, да. Прихватило, верно, меня тоской. По опушке носится ерунда: многоног обычный, неколдовской. Две недели спит, две недели ест, две недели смотрит на карту звёзд. Он вообще как ящерка, вот-те крест, разве что отбрасывает не хвост. Ерунде бы обуви на века с бубенцами, пряжками, бахромой
Дурошлепы думают: на фига нам такие квесты, пошли домой.
И уходит молча дурак Степан, и уходит, скалясь, дурак Семён. По дороге кваса литровый жбан, обхитрить лису, распугать ОМОН. То ли это счастье звенит в груди, то ли это лето звенит ручьем.
Не зашил ты облако, вот гляди, как на землю сыплется дурачьё наивысшей доблести. Краевед, торопясь, записывает в блокнот: двадцать пять кукушек летят в рассвет и кукуют весело мимо нот.
(с) Наталья Захарцева (Резная Свирель)
[507x700]
В славянской мифологии Навь — это потусторонний, невидимый мир мертвых, духов и темных божеств.
В отличие от христианского ада, Навь не считалась местом вечных мук; это было пространство очищения душ перед их новым рождением (воплощением в Яви — мире людей).
Навь (мир мертвых) действительно отделена от мира живых (Яви) огненной границей.
Река Смородина — огненная преграда.
Это не водная река в привычном понимании, а поток кипящей смолы, огня или даже мертвая вода.
|
