Судя по всему, мне надо было быть проституткой. Что, собственно, и происходит. Бля.
Глеб Давыдов
ВОКЗАЛ. Илья Кормильцев
"Личность это присутствие Аллаха в человеке"
Глеб Давыдов: Илья, у вас есть много ипостасей: поэт, издатель, переводчик, литературный критик, публицист и так далее. Довольно много. И я, в общем, не понимаю до конца, с кем сейчас общаюсь. А кем вы себя ощущаете сейчас?
Илья Кормильцев: Честно говоря, меня этот вопрос вообще не волновал никогда - «кем я себя ощущаю». Думаю, что в первую очередь я ощущаю себя личностью. Которая может заниматься и тем, и другим, и третьим – в зависимости от своих желаний, пристрастий, необходимости, способности. Мне кажется, что современный мир вообще помешан на дефинициях. И чем менее определенным становится положение человека в мире (например, в сословном обществе оно гораздо было более однозначным), тем более человек заморачивается на том, кто он, то есть на самоидентификации. Отсюда и возникновение сотен и тысяч различных субкультур, организаций по интересам, сект, интернет-сообществ. То есть в распадающемся, расползающемся мире требуется самоидентификация. И поскольку самоидентификация, исходящая от человека, всегда будет неполноценной, поскольку человек не может посмотреть на себя со стороны, то неизбежно попытки такой самоидентификации оказываются иллюзорными и заводят человека в еще большее болото непонимания своего места, своей роли в мире... Человек напоминает муравья, попавшего в водоворот в луже талой воды, который хватается за горелые спички, хвойные иголки, бычки сигарет, какие-то огрызки, и все это вертится, а он хватается за них, пытаясь найти в них твердую землю. Поэтому он всех мучает: а кем вы себя считаете в первую очередь – мужчиной или женщиной, поэтом или прозаиком, верующим или неверующим? На самом деле, для меня принципиально важно некое чувство в человеке собственной ценности и цельности, ценноцельности, протянутое через него, за которое он держится и которому он не изменяет. Поэтому то, что человек может быть внутренне противоречив и в одной ситуации может идентифицировать себя с одними идеями, а в другой ситуации идентифицировать себя с другими идеями, для меня это нормально, это в порядке вещей. Для меня противоестественна, наоборот, догматическая приверженность какой-то одной системе ценностей. Поэтому меня ничуть не смущает, когда меня не могут определить – как в поле профессиональном, так и в поле политическом. Меня это радует. Это значит, что я ускользаю от попыток посадить меня в клетку, поставить на полку. Я действительно и то, и другое, и третье в одном лице. А ты, тот, кто пытается поймать меня в ловушку этих слов, ты сам никто, и звать тебя никак, потому что ты не можешь оценить своего противника как такового, тебе нужно его сперва наклейкой припечатать, приклеить словом, и только когда он будет обездвижен, ты сможешь его доесть, экспроприировать, победить, а так – ты неспособен с ним справиться, когда ты с ним один на один как с человеческой личностью.
Г.Д.: Да, но вот только что, до начала интервью, вы говорили мне о том, что нужна четкая ниша и конкретное позиционирование для того, чтобы люди поняли, о чем вообще идет речь. Допустим, вам это не столь важно, как личности, а людям – это нужно. Скажем, если вы издатель и издаете книги, вам же нужно позиционироваться определенным образом, чтобы добиться успеха. Также и в жизни, разве нет?
И.К.: Мы говорим о разных вещах! Естественно, от машины вам нужно, чтобы она ездила, от диктофона – чтобы он записывал. Я возражаю против того, чтобы точно также относились к человеку. К вещам и можно, и следует таким образом относиться. Я просто сказал: соберите книги, посвященные узкой, но в то же время нетривиальной тематике, то есть создайте место, куда люди будут приходить и понимать, что они имеют. Это книги. Но не люди. Это торговля, но не общественная жизнь.
Г.Д.: То есть вы считаете, что общественная жизнь исключает торговлю?
И.К.: Я ничего не считаю, я просто не признаю прагматизм в отношении к человеку. Прагматизм и эмпирическую метафизику в отношении к человеку я не признаю. И наоборот, во всех остальных областях жизни я предпочитаю именно прагматизм. То есть человек не вещь. Попытки превратить человека в вещь должны пресекаться на корню. Попытки сказать «ты коммунист, и с тобой все ясно» или «ты поэт, и поэтому с тобой все ясно» - это те попытки, с которых начинается вся структура современного мира, который все дальше и дальше уходит от любого обязательства, от любой картезианской честности, от любого обязательства следовать своей собственной внутренней логике, быть, вообще, логичным и последовательным. Человек сейчас мыслит как? Я часто сейчас полемизирую в Интернете, и вижу, как мыслит, например, мой оппонент: он берет блоки, составленные и заранее скрепленные из слов, и он настраивает их один на другой, то есть у него лего такой конструктор. И он совершенно не заботиться о том, что эти блоки находятся во внутреннем неразрешимом противоречии между собой. Вообще, такая наука, как формальная логика, правила построения силлогизма –
Многие стучаться в запертые двери. Но тут все такое серое и шершавое. Какая разница, куда стучаться?
Самое страшное – сновидения. То ли мертвецы, то ли телевизор забыл выключить. Иногда вот так три ночи подряд. Недавно я понял, что умру. Раньше я это знал, а вот теперь – понял. Это всегда что-то такое, что случается с другими. Потому что со мной это уже случилось. Иду по улице, гляжу во все глаза, пауков среди людей ищу. У некоторых рубашка вздыбилась – видать новые конечности растут. С людьми лучше не связываться.
Многие стучаться в запертые двери. А я чем хуже? А так мне уже все равно. Внутри-то почти ничего не осталось. Зверь все слопал. В некоторых местах через кожу видно, как кто-то внутри ворочается.
Тараканов я вот раньше не любил. А теперь понимать начал. Я вообще многое понимать начал. Что такое боль, например. Боль – это нормально. И страх – тоже нормально. Когда все это поймешь, мертвецом быть очень даже легко.
Я, кстати, когда-то маленьким был. А вы? Страшно подумать, что из этого вышло.
Кто меня похоронил и когда, я тоже помню. Другие мертвецы, которые умерли до меня. Именно поэтому их все больше и больше. Как тараканов. И у каждого – зверь внутри. Но оживать я все равно не хочу. Нет смысла: похожу, похожу – и снова назад. Что мне там делать-то...
Илья Кормильцев
Ночь, чужой город, отель на реке,
Вид на стену, скрипит пол, бутылка
Красивая с джином невкусным -
Закусив сигарету, в постели сидит
Кто-то грустный. И
Пицца наутро заказана острая,
Нож маникюрный, ещё два глотка,
Ни "привет", ни "пока"
(вырезает всю грязь).
Завтра наверняка ты проснёшься;
А небо красивое было вчера, ты не видел.
Сочтёмся.
И сколько таких, на балконе курить
Коих тянет сквозь сон, сквозь дерьмо это,
Мысли и память?
Ты уже ненавидишь все знаки,
Где ты препинаешься, да ведь?
Но хватит об этом, тут нет ни жильцов,
Ни админа, и рифма запрятана посередине,
Концов, блять, не сыщешь. И ветер.
Его тоже нет.
Я придумал, как это сделать. Надо только бумажку с собой.
Сначала будет немножко больно, а потом сразу нет.
Вот есть двое людей, а между ними - пиздец. Наверняка каждый первый знает, что такое, когда чувствуешь пиздец другого человека, думаешь его мозгами, знаешь, что внутри - и при этом свой покоя не даёт. Тут даже умереть настолько двусмысленно (и мало, и безрезультатно), что думаешь: вот сейчас-то я ёбнусь окончательно. Знакомо? Знакомо.
Прибавим к этому пиздец твой личный, настолько, сука, инородный (ну ты же знаешь, что проебался с этой планетой как минимум), что хотя б жить показушно-человечьи выходит сродни овце на коньках. Единственная радость, доступная тебе - чтобы улыбку вызвать, об остальном не говоришь. Такой грустный клоун. Знакомо же? Ну да, ничего нового.
В общем, я не про открытия совсем. Как по мне, люди - единственные, кто тут живёт, и они, сука, такая тупая случайность атомов, в прискорбном ахуе сбившихся в наш ДНК на блять камне в космосе, что не предусмотрено ничем, и переживать тут не за что. Просто живи, раз получилось, наслаждайся, чем можно.
Так нет, не выходит. Кусок желе у нас в головах придумывает, блять, такое, что сам не рад, и вот эта тяга к "курение убивает" и "водка - яд", как по мне - способ убить в себе возможность много думать.
И тут выходит на сцену не психиатр или психолог, а - хуёлог. Это когда в голове такая хуйня, вроде ни с чем реальным не связана, но она есть; такой человек тебе сразу распишет, что - да, есть такая хуйня, но это не страшно. Давайте попробуем делать так, как все - просто посмотрим, к чему это приведёт. Ничего не надо делать, если не хочется, не надо лечиться, думать или не думать, вообще похуй. Факт - самая упрямая вещь в мире, как говорил Воланд, а поэтому нет смысла ни в уже не существующем прошлом, ни в вообще несуществующем будущем.
И людей нет. И тебя нет. И меня, хуёлога, тоже нет (по названию ясно же). Жизнь - сплошное мгновение среди хаоса созданных тобой же штук, поэтому не ссы. В итоге даже итога не будет, потому что он снова не имеет смыла существовать в этом хаосе. И пиздеца нет твоего, просто ты пытаешься его выстроить зачем-то в этом. Ведь мечты сбываются? Самая невероятная хуйня хоть разок - но была же, да? Вот это оно. Ты сам так придумал. Сны - сам придумал. Стояк по утрам, религии, принципы, даже баб с мужиками - это всё ты придумал. Ленина, космос, физические законы, какую-то бесконечную вселенную, соседа-алкаша, АвтоВаз с дошираком, смерть, сказочное Бали, Курта Кобейна, круглые планеты и волосы на жопе - это всё в твоём желе, которое - не поверишь - даже само себя придумало. Поэтому раз ты такой фантазёр и тебе страшно и непонятно, что делать дальше после всего этого и ты ссышь, то не ссы - страшнее страха у тебя не получится. Не будет никаких рекомендаций, не будет советов, что делать. Что бы ты ни делал - ничего не будет существовать вне тебя.
Блядские дни рождения. Ни одного выпускного нигде. Обидные первые влюблённости. Фоткаю то, что хотело бы жить во мне, но там безжизненно. Никаких свадеб и радостей этих человеческих, важных, первых и единственных не будет. Не нашёл себя нигде.
И, раз этого нет и не будет, то... может, и меня нет? И не было никогда.
День или ночь? Быстро или медленно? Отвечайте.
Привет, дневник. Сил мало, но я тут. Ведь правда, всё будет хорошо? Про "когда-нибудь" речи уже нет, я пережил этот период. У меня не будет. Но вообще же - да? Ведь да? Забери меня, делай страшнее снов вещи, только чтобы не зря. Я просто хочу счастья, которого не понимаю.
все. кто меня знает в реале, считают меня ебанько. Отчасти они правы. Но вот никто не в курсе, насколько сильно я ебанько. Прям-таки подмывает сюрприз сделать.
Звери дикие в самую ночную грозу никогда не станут греться друг об друга, лишь щетиниться и защищать свою дикость. Им плевать на смерть, потому что она в них и живёт, такая же дикая, как и они. Горе тем, кто думает иначе.
Звери дикие умеют любить, не понимая, что это такое, и никогда не станут чьими-то, лишь щетиниться и защищать по привычке будут. В них живёт смерть, и они боятся своих чувств, иначе кто-то станет чьим-то. Горе тем, кто думает иначе.
Звери дикие знают такую музыку, что плачут там, в лесу, острыми алмазами; и боль, и глаза красные, и злишься на всё живое, потому что их дикость - это застывшая на солнце кровь. И горе тем, кто думает иначе.
Свобода их - не в том, что им нечего терять, а в том, что у них нельзя отнять то, чем они являются.
Горе тем, кто думает иначе.
Меня пугает ход времени. Я не могу ни понять его ни принять. Его неторопливость, его неумолимость. Так небольшая вода стачивает сваи, а на них стоял единственный в этом мире мост. Высокой волной смывает с тебя лицо и рисует новое. Зеленые глаза и длинные пальцы, тонкие косточки, острые плечики. Ты смеешься, но это пока. Ты плачешь -- и это тоже.
Мне снятся сны, где я выхожу за дверь, и не могу вернуться обратно -- двери нет, и дома нет, и город совсем другой -- ни луча солнца.
Пространство легко дробилось шагами. В шаге минутной стрелки всегда чуялся какой-то обман, неразрешимая задача, презрительный смех. Лишь иногда удавалось нащупать в кармане собственного сознания уютно змейкой свернувшееся бриллиантовое ожерелье --в цикл сворачивающуюся линейность.
Эти дни были прелестны. Ты входишь, словно под воду в густой апрельский туман, голый, босой, не знающий ни холода ни страха. Перед тобой бесконечное море, за тобой -- высокий прибой. И единственный солнечный луч прорезает эту морскую взвесь, каждая капля множит спектр на радуги. Эти дни принадлежат вечности, как впрочем и ты сам, и ты это знаешь.
Вся эта цветочная пыль и труха времени, цвета, света, жизни.
Перечитывание этого бесконечного текста теперь ничего не даёт. Это хуже чем перечитывание пассажей Набокова (хотя и в них я иногда, как в липком мёде, вязну), как будто ничего не связывает прошлое этого текста с настоящим мраком обыденности. Только ты вот тут посредине времён стоишь каланчой неприкаянной и ставишь знаки препинания не впопад.
Никого тут нет, никому ты тут не нужен. И слава богу.
Если нет в кармане пачки сигарет - значит, всё уже, блять, плохо на сегодняшний жизнь.
Ну, в целом, я могу и не курить, чем я сейчас успешно занимаюсь. Не в сигаретах дело. Дело в том, что я просыпаюсь каждый раз из того милого ада, который мне снится, и причём он менее кровавый последние дни. Даже так ничего, я бы остался там. Но - просыпаюсь.
Есть моменты, когда я просыпался не с разочарованием, потому что видел кроме себя ещё что-то невообразимо охуенное. Как я так оказался рядом - мне уже неважно, но дышать было страшно, чтобы не спугнуть. Таких моментов очень мало, и ценны они тем, что всё в конце концов пошло по пизде, и чем дальше - тем хуже. Это уже не мой выбор, простите, так заведено у вас, людей, наверное. И вот я думаю, что все так обламываются по жизни, нихуя самого простого не имея нисколечко. Это неправильно. если я что-то могу успеть сделать - пишите (звоните-приходите, хули уж), надо делать заебись людям, а то смысла нет.
Уже.