Бывших пионеров не бывает.
Пионерия учила нас дружбе и взаимовыручке, полезным для страны делам. такими и остались пионеры, нынешние пенсионеры.
Они и сейчас по мере сил помогают окружающим, стране и природе: отвезут продуктовую тележку, брошенную кем-то у подъезда дома к магазину, поднимут и выбросят в урну мусор, не радующий глаз, несут в специальные баки раздельно стекло и пластик.
Они, правда, излишне доверчивы, и их часто обманывают телефонные мошенники.
Не приучены быть бдительными.
"Первые" получились слабой копией пионерии в обществе индивидуализма.
Есть поколения, которым выпадает эпоха перемен.
Есть поколения победителей.
А есть те, кто всю жизнь прожил в режиме бесконечной обязанности.
Именно к таким относятся сегодняшние люди 50–60 лет – поколение, которое словно навсегда застряло между чужими ожиданиями.
На Западе их давно называют поколением «сэндвич»: сверху – стареющие родители, снизу – взрослые дети, которые не спешат становиться самостоятельными.
Это цитата сообщения дубыня Оригинальное сообщение
Делегация хазарской мафии в Китай во главе с Джаредом Кушнером потерпела полное унижение.
Визит в Китай на прошлой неделе огромной делегации американских корпораций и нового фальшивого Дональда Трампа войдет в дипломатическую историю как величайшее унижение, которое когда-либо переживали Соединенные Штаты.
Вместо того чтобы встретить «Трампа» в аэропорту, как и следовало ожидать от равных, президент Китая Си Цзиньпин отправил туда 168 школьников — число, равное числу погибших от рук «Трампа» при бомбардировке школы в Иране.
Мы привыкли думать, что для «перезагрузки» обязательно нужно ехать за сотни километров: в лес, к морю или в горы. На поиски такого места уходит много сил, времени и денег. А что, если сказать вам, что источник энергии находится в десяти минутах ходьбы от дома?
Куда пойти, если нет времени на поездку за город? >>>
Ты всю жизнь боишься одиночества. Тебе видится оно огромным бушующим океаном без берегов, без проплывающих мимо кораблей и пролетающих над ним птиц. Тебе страшно, но не оттого, что не умеешь плавать, как рыба, а потому что не знаешь, как жить, когда у тебя есть только ты. Я бы тебе рассказала, как много это значит - просто быть, но ты ведь мне не поверишь. Ты судорожно будешь хватать за руку людей, чтобы затащить их в свою пустоту, чтобы не было так одиноко. А людям не нужно чужое одиночество и твоя пустота, им свою бы наполнить, и потому они надолго не задерживаются. И ты вновь страдаешь от непонимания, леденящего душу похлеще северного ветра. Я бы тебе посоветовала познакомиться с самим собой, ведь как ты можешь требовать понимания, приятия и любви, если сам себя не знаешь? Но тебе не нужны мои советы, тебе нужно кем-то срочно заткнуть брешь в своем сердце и вакуум вокруг себя. А ведь твое одиночество могло бы стать свободой, если бы ты отпустил свой страх перед ним. И только туда, где есть свобода и нет страха, приходит любовь, сама приходит, неожиданно, без приглашения. Приходит и обнимает тебя за плечи крепко-крепко, заполняет всю твою пустоту собой : боится, что ты и без нее проживешь себе счастливо. Потому что знает - проживешь.
«Вечные странники Любви»
© Алина Ермолаева
[555x700]
С вами снова ваш любимый историк-переводчик с занудного академического на человеческий.
Представьте себе ситуацию: вы листаете «Авито» в поисках дачи, а вам выпадает объявление:
«Продается город. Полностью. С жилыми домами, школой, больницей и собственным бункером. Недорого».
Возвучит как завязка для дешевого фильма ужасов или мем про суровый челябинский риелторский бизнес?
Но в 90-е годы это стало нашей исторической реальностью.
Попробуйте рассказать современному ребёнку про «счастливый билетик» в троллейбусе:
Про то, что его надо было съесть, чтобы желание сбылось.
Ребёнок посмотрит на вас как на сумасшедшего.
И это правильно — потому что его мир устроен совершенно иначе. Нет троллейбусных билетиков с шестизначными номерами, нет примет, нет ритуалов двора.
Есть смартфон. Есть всё — и ничего из того.
Мы опять на ножах. И пусть.
Я ловлю твой оскал — ртом.
Этот гнев, что копил грусть,
Разлетается в клочья огнём.
Я срываюсь — ты следом в крик,
Ты рычишь — я скулю волком.
Нас сшибает в один миг,
Где любовь — это бой на потом.
...
Разбиваю посуду — ты дверь на ключ.
Ты мне в спину слова все кидаешь.
А потом тишина. Только бешеный пульс.
И мы рвём всё то, что мешает.
Эта злоба — словно дикая дрожь.
Переходит в толчки. Переходит в дыханье.
Ты так сильно меня к себе жмёшь,
Что любовь — это бой. А мы — его знамя.
...
Мы не ангелы. Мы — пожар на ветру.
Мы сгораем дотла и встаём из пепла.
То целуем взахлёб, то стираем в труху,
То нам небо пылает. Как пекло.
Я тебя никому, никогда, ни за что.
Даже если опять разнесём эту кухню.
Ты мой срыв. Ты мой ад. Ты моё божество.
И плевать, что подумают люди.
...
Мы горим. К черту все правила.
Безудержно течём словами по венам.
Пусть плавятся крики в этом пламени.
Лишь сейчас мы с тобой откровенны.
Лишь сейчас я шепчу - не любовь, а боль...
И теперь над нами общее небо,
Если легче тебе, я опять — спиной,
Но теперь ты молчишь нелепо.
...
Ищу в глазах, нахожу отчаяние.
Твои демоны ругаются матом.
Веришь, они скучали по мне.
По мне и сумасшедшим объятиям.
Они — меня никому, никогда, ни за что.
Даже если — шаг в разные стороны,
Даже если стирать в порошок
И душить между рёбер стоны.
...
Мы — не ангелы. Сжимай меня крепко.
Чтоб в руках твоих ныли кости,
Чтобы бабочки в животе бедные
Трепыхались бешено от злости.
Дура ты. Я — дурак. И дышать хочется чаще.
Наверное, что-то пошло не так,
Мы сошли с ума по-настоящему...
(с) Софья Клевер
[474x700]
Тому, кто не был непослушно честен,
кто сумел бы, но не смог,
кто главного не прописал в своём же манифесте,
и без раздумий нажал бы на курок.
Тому, кто терял и бесконечно искал,
искал и сквозь пепел находил,
обнимал, целовал, навсегда забывал,
как бесчеловечно кого-то любить.
Тому, кто становился диким зверем,
в полную луну, затягиваясь ночью,
тому, кто никогда бы не поверил,
что вычёркивать так просто.
Становиться зрелым, равнодушным,
говорить о разном невпопад,
задыхаясь чем-то серым, душным,
отдавая жизнь за просто так.
Вспоминать и обвинять бумагу фото,
слабым шёпотом читать стихи,
собирать себя в строку по нотам
между До и - после, взаперти.
Открывать назло чужие окна
и глотать забытый горький вкус,
убивать себя отчаянно, но долго
в закоулках памяти, как трус.
Тому, кто разорвался бы на части
и в каждой части сохранил забытое,
то, как пахнут тонкие запястья,
разрушенные рамки всех приличий.
Тому, кто бездушно не верил словам,
согревал вчера, сегодня обжигал.
Ему, кто был готов сгореть до тла,
и её так тщетно своей называл.
(с) Софья Клевер
[556x700]
Не зови.
Если до коликов в носу и слёз соскучишься.
Не пиши.
В ожидании справедливой участи.
Знай, я могла бы стать близкой и родной,
Чтобы мог говорить, сжимая в руках "я с тобой"...
Не говори - прости.
Будь живым, искренним и настоящим.
Говори...
Не мне/другой нужные слова почаще.
Не шепчи, как о любви любимым шепчут,
Будто обнимая трепетно за плечи.
Не казни.
Ни себя, ни весну красноречиво.
Помни,
Время взрослеть и становиться мужчиной,
В чьих объятиях найдёт свой кто-то дом,
Но для этого позволь в нём перевернуть всё вверх дном.
Не пиши.
Грустных стихов и песен больше не пиши.
Думая о неслучившемся. Тяжело не дыши.
Не кляни.
Словно мы и не были с тобой знакомы.
Ты не станешь моим, а я твоим не стану домом.
Помни.
Не спасла ещё никого ни разу гордость.
С камнем в сердце лететь быстрее в пропасть
Если ноет под рёбрами, значит, всё серьёзно.
Рискни.
Значит, пора. Значит любить уже можно...
(с) Софья Клевер
[363x700]
Я столкнулся с ней в середине холодной зимы,
(так когда-то Титанику встретился айсберг).
Не зарекайтесь от болезни, тюрьмы и сумы.
И от любви, пожалуйста,
не зарекайтесь.
В ее черных глазах плескалось ведьмино пламя,
и у губ ее был соленый кровавый вкус.
Но вела себя женственно, словно индийская рани,
(в этом был ее самый заметный плюс).
Среди прочих банальных нежностей и люблю,
у моей Джульетты было немало странностей.
Мы встречались сто дней (если верить календарю),
но в мой дом она переехала почти сразу же.
Все ее статуэтки, конфетки, оборки, духи,
заселили мою холостяцкую голую площадь.
С ней пришел черный кот (а я ненавижу их),
отвратительный чай и занавески в цветочек.
По ночам она всегда просыпалась в три,
объясняя сей странный обычай бессонницей,
без наушников слушая чертову ''Devil's Trill'',
и я ждал, пока мерзкая музыка кончится.
Я устал от нее очень скоро (месяца через три),
задохнувшись от мармеладно-медового смрада.
Разъяренная, злая, как черт, кричала она: ''Умри!,
Проклинаю тебя! Пусть твоя жизнь станет Адом!''
Уходя, она подарила мне золотые часы,
на цепочке,
как будто бы в знак примирения.
И оставила адрес.
''Если захочешь ты,
приходи в этот дом,
я встречу тебя, без сомнения''.
*
Я не помню, сколько женщин было после нее,
как не помню их лица, фамилии и приметы.
Ветер шапки срывал, трещал под ногами лед,
я шагал через город, лицо закрывая от ветра.
Помню, был одинок, простужен был тяжело,
и я вспомнил о ней,
так скоро мне надоевшей.
(Может быть, любовь, как дорогое вино -
чем старее она, тем благородней и терпче?)
Прибыл затемно, стоял особняк под луной,
лес вокруг, высокие сосны и ели.
Посмотрел на часы,
(было двенадцать ноль ноль),
постучал пару раз,
и открыл деревянные двери.
*
Дом был пуст. Покинут уже давно.
Паутина в углах, картины, поросшие пылью.
И повсюду портреты.
Портреты ее одной.
Сумасшествие.
Словно дешевый триллер.
Я хотел возвратиться,
но дверь была заперта.
Как и окна,
не вскрыть и не выбить стекла.
''Значит ведьма,
проклятая ведьма она.
И я бросил ее, обидел,
подругу черта''.
И во тьме, на потрескавшихся зеркалах,
запылали кровавые буквы, алым на черном:
''Когда время на подаренных мной часах,
остановится,
любимый, ты будешь мертвым''.
*
Я пишу эти строки и руки мои дрожат,
и мои оголенные нервы словно взбесились.
Потому что
в три ровно,
пару секунд назад,
эти проклятые часы
остановились.
(с) Джио Россо
