Господи, а ведь почти уже две недели прошло с последней записи! И причина молчанию не обычное «отсутствие вдохновения», а простое «нет времени». Это у эльфа-то шимурэдского – и нет! Жизнь совсем меняется, безо всяких скрипучих колес Дхармы. Надоели они, колеса, надоела вся эта метафизика с мерлихлюндией, опрощаюсь я, патриции, и жму мозолистую руку Льву Николаичу – так вот в чем сила, граф…
Железобетонная картина мира крошится по краям. Для этого одним нужно сливаться с народом, другим отправляться в Непал искать снежных людей, а на самом деле все проще, легче. Это ведь так банально, так известно, только пока не испытаешь – не поверишь. Любовь, ага, «маленькое бесплатное счастье», и вот уже вроде все неизменно – и все изменилось. Какая-нибудь школка та же – а не та, часы в сутках те же – двадцать четыре – а всё другие. Но главное, может быть, даже не в этом, в конце концов – мало ли как я чувствую, говорят, если выпить настоящего матэ, так душа в рай понесется – дело в другом, да.
Старой «сказкой для себя» была совсем нелогичная мысль, что если однажды мимо балкона пролетит летающая тарелка, то пора будет отправляться ловить в Останкинском пруду золотую рыбку. Потому что если картина мира – та самая, железобетонная, перекосится с одного угла, то и прочие три не выдержат. Только вот – в духе Блока, «страшно, мол, изменишь облик ты» – я чуть не пропустил летающую тарелку. Ведь вовсе нигде не сказано, что перекос рамы картины мира начнется именно так. А если проще, а если удивительное – рядом, а если вывеска «Преставительство» на самом деле и не теряла никогда буквы «д», если двоемирие своими тонкими пальцами ерошит волосы на макушке, и не отличишь его от ветра, когда не музыкант? Если так – а ведь так – то мне просто и наконец повезло, ссылка в Березове заканчивается, пора убирать Библию в рюкзак и собираться в дорогу. В ту самую дорогу, в конце которой русалочьи озера с колдовским над ними туманом.
И это не метафоры, обычные для метафоричного Цехерита, это тот максимум правды, на который я отваживаюсь, чтобы не спугнуть неведомое нечто, робкой птичкой присевшее рядом со мной. Я очень вонт ту белив.

Я все удивлялся, читая «Камо грядеши»: что же такой умный, такой брезгливый, такой изящный Петроний возится со всей этой нероновской камарильей, что же не пошлет ее по известному уже в те давние времена адресу и не уедет писать «Письма с Понта», знаете там – «Я сижу в своем саду, горит светильник…» И, как это теперь всегда бывает, до меня дошло – не сразу, о великий государь. Для того, чтобы дошло, нужно было самому _вступить_. Зато понял.
Маленькое лирическое отступление. В школке у меня сегодня скандал случился. Должен был знатный педагог Летум в трех классах сеять, а тут ему взяли и объявили – не по чину, мол, Мальчик, берешь. Один-то класс непростой, один-то класс золотой… Объявили с улыбкой на устах, с реверансами да доводами – ну да они дела не меняют. И вот теперь на школку смотреть я, пожалуй, не смогу. Особенно на тех, кто объявлял да по плечу похлопывал. Брезгливость у меня такая специфическая. И ведь все-то было известно, все крошечны коровки на миллиметры измерены уж давно – но лениво было как-то трепыхаться, под стеклом они вполне ничего смотрелись. А тут вылезли, жвалами задвигали, крылышками застрекотали, а я ох как не люблю крыльев насекомских, они всегда так резко движутся, так опасно воздух режут…
Вот, значит, и Петроний также – развлекался Гай наш Арбитр, от лени своей ни на какой Понт не уезжал. А как Агенобарб-букашка застрекотал – так и вены себе вскрыл. От великолепного презренья. Ну а я вен не вскрою – на всех их не напасешься, но руку-то с венами перестану подавать нашим маленьким Агенобарбосикам, это точно. И, как и в случае Петрония, как и всегда и везде, это их ни в коей мере, нерончиков наших, не заденет и не всколыхнет. Ну и бог с ним.

И все прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.

Евгении и Сергею

Как ни странно, но коллеги почему-то любят слушать истории про школку – вероятно, для них они проходят по разряду ужастиков. Сами, мол, мы выбрались, теперь можно и глаза широко пооткрывать, и подышать учащенно, пока Летум плетет сеть рассказа про двойку Сидорова Вовы. Сам Летум испытывает сходное болезненное удовольствие, проходя мимо институтских приемных, стены которых подпирают дрожащие и жалкие в своей неопределенности абитуриенты. А если уж зайти внутрь какого института, то и вовсе демонический хохот сотрясать начнет, клыки зачешутся.
Таки я сейчас о школке буду. Учеников, как известно, бывает три разновидности, ни больше и ни меньше. Тип первый, безнадежный – это клинические. «Дебилы, дурки, альтернативно одаренные» и прочие юродивые. С ними общаться бесполезно. Дислокация – задние парты, взгляд – светел и ясен – незамутненно-ясен, речь блуждающая. Люди они по преимуществу (хотя и бывают исключения, все зависит от среды) невредные, незлобивые, и заслуживают всяческого снисхождения и понимания, потому как грешно смеяться…
Тип второй – это девочки-отличницы (мальчики здесь почему-то встречаются крайне редко, у них психика более полярна), зубрящие все от сих до сих (то есть ровно до заданного места и ни строчкой больше), по жизни агрессивные, имеющие четкую цель и уже наметившие план ее достижения. От них лучше держаться подальше, отвлеченно фиксируя правильно и скучно написанные контрольные и периодически вяло реагируя на эрегированную руку «я знаю правильный ответ на все вопросы в пределах программы».
Третья же группа учеников – цветы моего сердца, условно определяемые как «раздолбаи», они же «превзошедшие». Перед ними испытываешь даже некоторую робость, потому как неудобно учить тех, кто уже понял главное – «а нам все равно» и далее по тексту. У этих замечательных людей полно интересов, кроме школы, зачастую (впрочем, не обязательно) есть своя в меру буйная компания, практикующая взаимное недельное сидение на деревьях, бухалово в пригородной лесополосе и прочие мелкие радости личной жизни. Раздолбаи вполне могут ответить на твой вопрос, если он им интересен, причем ответить так, что будешь горд собою – во, мол, как выучил, – а на следующий день не прийти в школу, потому что нашлось более интересное занятие – например, поспать. Если в школе и имеет смысл работать, то только для них – только они на самом деле воспринимают то, что читают, что слышат, а не зубрят никому не нужную статистику роста производства тракторов в Боливии за последние десять лет, чтобы отличиться в очередной контрольной. Увы, но именно за них – раздолбаев, а не тракторы – опасаться приходится больше всего. Девочки-отличницы с аппетитом прохрустят по костям своих менее удачливых товарок на пути к светлому будущему, дебилы устроятся на завод или замуж – и у них тоже все будет хорошо. А вот превзошедшие – те от собственной неустроенности, от бессмысленности могут, если не хватит в нужный момент воли и лицемерия, испортить свою жизнь раз и навсегда – и речь не идет только о «провалить в институт». В наше время на вопросы надо смотреть ширше.
Кстати, нет. Сам я раздолбаем не был и скорее меня можно было отнести к типу «девочек-отличниц» – да, и так бывает. Что, впрочем, не помешало и Летуму в свое время «превзойти».

Я совсем меняюсь (я очень хочу в это верить). Вдруг - как-то неожиданно и сразу перестало быть нужным лебезить, лицемерить. На меня теперь все обижаются - а мне хорошо. Плечи расправляются согбенные. Послать всех нах не по злобЕ, а так, просто потому что сказать правду, спустить с поводка себя. Вот такой я милый зверек - ну в точности по Севиному анекдоту. Плохо? - Не, хорошо. Это ни разу не обида, просто межпозвоночные диски распрямляются, и в покое жить дальше уже никак нельзя. И теперь не друг по переписке есть у нашего Нежданова, людей не чурается наш Молотов в силу воспитания дефективного - а - господи, да! - считает волшебные дни и ночи.
Самодостаточен - вот как это называется, замечательное, чудесное, верное слово, все андрогины мира танцуют!

Я привык - да - запихивать все в слова - и мне это нравится. Они у меня вместительные. Но даже их не хватает - льется через край в спокойствии, с которым стал ходить по улицам (я не шарахаюсь от вещей!), с улыбчивым равнодушием, с которым подхожу к людям. Это так здорово, это почти грешное могущество.
Хочется поделиться по секрету со всем светом - именно так, - но в последний момент себя одергиваешь - не будет ведь весь свет рад. Кто усмехнется - плавали, мол, знаем, кто взревнует - привыкли видеть Летума юношей бледным со взором горящим, а тут - не похож! Как так! Непорядок. Кто еще что. А мне даже и это все равно. Не с ненавистью энтомологической "какие крошечны коровки!" а с сочувствием почти. Правда, отстраненным. Нас полюбили черненьким!
«Летум почувствовал справедливость».
И я и не хочу быть сейфом, скупым рыцарем, статуей Командора и прочим твердокаменным скарбом. Не хочу! Дурная боязнь сглазить - нафиг. Вызвать грешную зависть - туда же! Еще что-то трудноуловимое, какое-то смутное "неправильно" - вот оно только и удерживает от того, чтобы прыгать по улицам и орать «Эвоэ!!! Бугога!!! Монджой!!!»

А вот в лиру новая придумка - теперь можно мало того, что раскрасить дневник в меру скромных абстракционистских талантов, так еще и придумать название собственному художетсву дадут. Я задумался - и понял: вот это серенькое с зелененьким в синенькую полосочку - ну просто натуральный "Путник в вечернем болоте". Жызненно.

Как прекрасны слова:
Листопад, листопад, листопады...

А еще иногда бывают слова, наполненные смыслом. Каждое из них падает каплей крови за каплей крови – неудержимо и остервенело. И колобки, которым в рот вложили бумажку с такими вот словами, судорожной рукой написанными в порыве обиды и мести, катятся бодро, кусаются больно, а лис, понятно, переводят на форшмак. Это слова сердечные – они от сердца идут, потому и крови в них много.
А бывают слова наоборот – от моска. Они такие все вялые, такие все умные, такие все скучные. Кровь-то вчера билась внутри билась, да выхода не нашла, теперь вот со склерозом боремся – сосуды словами продуваем. Если их уж на бумажку записать да в колобка сунуть, никуда он не покатится, а станет обычным пирожным с пожеланием долгих лет. Японцы, говорят, такие любят, да что нам японцы, у них и луна-то в тумане.
Но самое-то забавное знаете что? – На вкус колобки неразличимы. Что ты в них одно напиши, что другое – давай бог теста не рыхлого, дрожжей подошедших, муки поболе, а там уж и сам пяти отличий не найдешь.

ЗЫ. Тесто ж не рыхлое-то – это ведь в самом деле проблема. В Толстого-то, Льва Николаича, сколько хочешь можно ядом плеваться – и граф-то он, мол, и графоман, а история про него помнится, как он какую-то сказюлечку Азбуки сокращал, лишнее вымарывал по самое не хочу, пока один субъект с предикатом не остались. Словами напуржить – ума много не надо, а ты вот оставь из них, слов-то, самые только нужные да в нужном порядке – вот и посмотрим тогда, кто от кого побежит – колобок от лисы или наоборот.

Как известно, Варенуха не смел хамить по телефону. А я и вовсе не умею по нему говорить – причем не по обычному, это даже было бы неважно, а по междугороднему. У меня он случается очень редко, а поэтому никак не получается убедить себя, что совсем ни разу не странно через кольцевую автодорогу и еще все бесконечные шпалы вдруг слышать такой знакомый голос. Чего скрывать, до сих пор удивляюсь смскам, исчезающим за линией горизонта быстрее, чем успеешь сказать «Полковнику никто не пишет». Так то смски – а тут целый телефон! Но дело, может быть, даже не в этом. А в чем – не знаю. В горле сушняк, в голове судорожно улепетывающее слово «превед», и только глупая улыбка выдает, как же ты на самом деле рад, но ее, улыбки, по телефону не показывают – чай, не скайп.
Вот и потом, когда уже все будет как-то сумбурно смято, буркнуто от неловкости, думаешь, сколько всего хотел, сколько мог разного, хорошего, – но если даже перезвонить, то все равно не получится. Только и остается что ждать, когда же не наушник в наушник, а глаза в глаза, не шуршащие помехи на линии, а шепот и, забыв обо всех тарифах, километрах, наконец можно будет сказать…

Это цитата сообщения Оригинальное сообщение

Цитата #391438

Novice: давай в шахматы играть
Novice: я белыми пошёл e2-e4
Shagrat: Лёх - я РАБОТАЮ
Novice: моим вторым ходом конь подпрыгивает с b1 и с ходу вгрызается в шею твоему королю, вспахивая ему яремную вену своими огромными саблезубыми конскими клыками
Shagrat: Не удивительно что тебя народ переваривает дозированно - я наверно ахуел бы с тобой работать
Novice: твой король ещё пытается уползти, истекая кровью, он ещё надеется на рокировку, когда стальное копыто моего скакуна раскалывает его гнилой череп
Shagrat: Лёх я просто добавлю тебя в игнор
Novice: может в шашки тада срубимся?
Novice: раз ты в шахматы не умеешь

Автор: zoi

http://bash.org.ru/quote/391438

В нимбе из паровозного дыма
Под перестук колес
В свете ночных фонарей
Грядет святая Чухчухнюк.
Слава!


Вероятно, я сейчас буду писать криво и косо. Еще более вероятно, это кокетство. Но месяц – и какой месяц! – спустя возвращаться к старой привычке (ну да, к старому призванию с большой буквы Пы) – как летом надевать прошлогодние покоробившиеся сандалеты. Сначала и трет и жмет, а потом глядишь и разносил.
Я никогда не любил заниматься подсчетом эпитетов в поэме Лермонтова «Монго», но если бы вдруг появился у меня такой интерес к граммулечной точности, то посчитал бы я посты в дневнике и выяснил, что добрая (большая и лучшая) половина из них была написана в раздражении, когда тонкие нервные окончания заголенно шипели и извивались, как волосы Медузы Горгоны по утрам, пока она их еще не успела вымыть в водах очередного Понта. Да, именно, значит, в таком состоянии мы и ваяли. Это называлось «спускать либидо». Мальчик-то на паровом ходу, и чтобы куда отправиться, надо прежде обязательно спустить либидо, а то взорваться ему по дороге, как тем самым тремстам тоннам тротила.
А теперь, когда вдруг отпала необходимость (вот взяла – и как кусок грязи с бампера отвалилась) свистеть, распугивая провожающих на перроне – теперь писать уже и не получается с той волшебной легкостью и яростью. (Еще бы Тургеневу не быть гением!..)
А что же случилось в твоей жизни, милый Летум? Что так тебя «пиздец как изменило»? – Да вы знаете…
Если ехать из Москвы в Псков, то где-то по дороге (нужно только очень внимательно, пристально смотреть в окно), по левую руку от глядящего вперед машиниста, будет стоять памятник. Навеки пригвожденный к пьедесталу паровоз, не долетевший до коммуны, спеленатый тормозными колодками, а потом и вовсе приваренный к помосту. Почти чучело из мечты, ну да ладно. Рядом с этим паровозом, к которому приезжают глупые молодожены…
И видит, горестно смеющийся,
Всегда недвижные качели…
Так вот, рядом с ним будет табличка – он поставлен здесь в память знатного и, кажется, революционного машиниста Елены Чухнюк. Собиравшие в детстве марки, а то и, не дай Б-г, сейчас не бросившие этой привычки, наверняка вспомнят серию «Паровозы-памятники».
Кто только не проезжал мимо – и пионеры-то отдавали салют, и самолеты-то махали крыльями – в общем, полный привет Кибальчишу. Но ждал затаившийся паровоз вовсе не их. Дверь за нарисованным очагом может открыть только длинный нос Буратино, к ключИКу подходит лишь замочЕК, пароль «*********» единственный дает доступ к дневнику – так и паровоз ждал своего кочегара. Уже догадались? – Правильно, старый-добрый Избранный Мальчик-на-паровом-ходу наконец проехал мимо. Зашевелились где-то за кулисой мироздания шестеренки, месяц сдвинулся, посыпалась пыль со стропил – вы, конечно, слышали о том, как ярок в этом году звездопад? – и с тихим щелчком на Мальчика снизошло благословение святой Чухчухнюк, которую все проезжающие от века считали знатным и, наверное, революционным машинистом.

Напрашивается эпиграф про "Пташку божию"

Вязкая черная вонючая смола. В ней увяз коготок. А что было дальше – вы знаете. Птичке пропасть, котенку Дашке – фигец и только Анжеле Дэвис – свободу.
Вдруг задался глупым вопросом: а хоть когда-нибудь этот самый коготок был свободен? Хоть когда-нибудь птичка могла летать и гордо <петь> с высоты? Так, чтобы ее ничто не донимало, все было в радость, чтоб крылья отделяли от земли? – Да не, вряд ли. В институтике экзамены (и ладно бы по литературе – а СРЮ не хотите?), в замечательной личной жизни боязнь _не успеть_, а теперь вот смола загустела в янтарь – аспирантурка. И какая разница, что бедняжка-птичка вместо свисту пищит, этот писк вполне сойдет за пенье.
Я должен написать и вызубрить, чтобы закончить. Я должен закончить, чтобы не попасть. Какой из двух типов доспеха больше привлекает моего ГГ – черная мантия и шапочка с кисточкой – выбор хренового мага, или зеленая защитная униформа – выбор бессильного воина? «Между ужасом непризнанья и зычной славой» пролегает узкая дорожка, я всегда так боялся высоты, у меня плохая координация, того и гляди свалюсь.
Кажется, вот было бы счастье – наш Мальчик работал бы в школе, на досуге бы читал мемуары Гиппиус, вставлял бы новые детали в паззл своей эрудиции, а потом бы радостно показывал этот паззл ученикам – и им удовольствие, и ему радость. Да, радость, не смейтесь, мне не так уж и много нужно для жизни на спокое, мне даже нравится школка (с вычетом и не принимая во внимание). Но коготок увяз, и птичке пропадать.
Потому что знаете, чего нет у птички, очень важного чего? – У нее нет веревочки. Такой специальной веревочки, за которую дернул раз, дернул два – и крылья зашевелились, хвост заходил-заходил в разные стороны, на старт, внимание, пуск – ррразойдись! Птичка только по-другому умеет: на воздушном океане затешется в тучные стада облаков, заслушается стройными хорами светил, и вот уж, сам не знаешь как, летишь. Летю! Парю!
Пока – ой! – не заноет коготок, и не вспомнишь, что ты и где ты.

В колонках играет - Игорь Тальков "Летний дождь"

..как будто в бурях есть покой"...
Ночью была гроза.
    Именно поэтому сон пришёл быстро: я с наслаждением завернулась в одеяло и слушала громовые раскаты, и смотрела на вспышки молний - они возникали из темноты, кидались на стены, отражались в оконных стёклах, освещали комнату фосфорическим сиянием. Вот это было красиво. Стихия для меня - всегда красиво. Гроза же доставляет особенное удовольствие, но только чтобы сильная, чтобы рядом, чтобы почти в тебе, а ты - в ней. Чтобы едины. Этой ночью гроза была как раз такой: гром бил, дождь колотил, молнии кроили небо. Они были особенные, с серебряным отливом, ледяного белого цвета и света одновременно. Такие могут преобразить небо, дать ночи свет, пусть даже такой страшный, вот уж точно неземной. В этом есть сила, а что может быть притягательней и, наверное, нужнее для меня...
    Никогда не боялась грозы и не понимала этого страха у других. Ощущение опасности, первобытный извечный ужас за свою жизнь, возможно... Вот только в такой момент не думаю ни о чём, только смотрю на зарницы далеко в небе, на приближение грозовых облаков, на разгулявшийся ветер, и прислушиваюсь, ожидая удара; свет и удар, они так часто ходят рядом. И вот гремит, а ты стоишь, ветер треплет волосы, пытается сбить с ног, но ты стоишь. И это противостояние - ветра, дождя, огня, звука и человека переходит в единение. Важно только не испугаться, не потерять восторга этих минут, и сила будет, и будет ощущение родства с ней, и  внутреннее понимание особой жизни стихий.
     У них особая жизнь и особая магия. Мы можем смотреть на красивый пейзаж, восхищаться мгновением, но одновременно легко уйти в свои мысли. Бушующие силы природы ведут за собой, захватывают чувства в плен, требуют преклонения... нет, понимания, просто понимания силы. Требуют.

Должен заметить, что Зинаида Николаевна и Джоан Какойтовна любимы народом в равной степени: за три дня, в которые я никак не мог дойти до книжного, исчезли обе.

Возможно, если бы с самого начала жизнь во всю ширь улыбнулась мне щербатым оскалом, я бы без раздражения мог слышать слова «успешный» и «перспективный»… Однако у нас с нею вышел мезальянс, и когда-то такой солнечный Летум, радостно смеющийся на детских фотографиях, озлобился, на лбу пролегла складка, скрывшаяся вскоре под капюшоном, а некромант принялся за свое сумеречное дело.
*** *** ***
До недавнего времени я понятия не имел о том, что за зверь «яппи». Проскальзывали смутные фонетические ассоциации с янки (конечно, из Коннектикута), почему-то коммивояжерами (яППи – коММи?), да вот, пожалуй, и все. Но информация, как известно, похожа на снежный ком – вначале маленький и медленный, а потом с каждой секундой все больше и больше, до каких-то уж совсем неприличных лавиноподобных масштабов.
Однако я о яппи (ах, какая звукопись!). Не успели по «Эху» рассказать, чем отличаются от людей эти создания, как сегодня в почту падает письмецо:
Здравствуй, уважаемый Потанинец! У нас для тебя хорошая новость.
Мы открыли первый в России форум, освещающий все вопросы карьеры, профессионального роста, бизнес образования и яппи культуры вообще: YUPtalk.ru
Заходи, регистрируйся (http://yuptalk.ru/index.php?action=register),
общайся! Добро пожаловать, мы делали этот сайт для таких как ты, амбициозных, талантливых, перспективных!
YUPtalk.ru – young urban professionals talk. Сообщество людей, которые хотят добиться многого. Карьера, яппи, хорошая работа, MBA, корпорации, профессиональный рост.

Я уж, признаться, и забыл, что ношу гордое звание «дважды потанинца». Однако _там_ помнят. Ну да, угораздило меня два года подряд в несказанное время стать быстрее-выше-сильнее окружающих и выиграть полутаротыщерублевую в месяц стипендию от доброго дяди Олигарха. Но если в первый год конкурс напоминал «Веселые старты» с литературным уклоном, то на второй уже сильно попахивал потом, кровью и проходил под крики «Здесь каждый борется за место под солнцем!» На третий же год (ну просто «Вий», форменный «Вий», как я раньше не догадался?) и вспоминать страшно (правда, Олег?).
Однако каинова печать «потанинца» на мне, видимо, осталась и проявляется в ультрафиолете.

Ну, на форуме я, само собой, зарегистрировался: сначала встать в очередь, и только притащив домой полную авоську завораживающе-таинственного чего-то, начать разбираться.
Собственно, письмо не врало. Яппи – это и на самом деле «люди, которые хотят добиться многого, амбициозные, перспективные» (о талантливых я, пожалуй, умолчу). А если более привычными словами, то это такие специальные мальчики в очках с золотыми дужками, строящие коммунизм на отдельно взятой жилплощади под кумачовыми транспарантами «Станем успешными до конца квартала!» Те самые мальчики, которых я всегда так искренне, так нежно, ненавидел, которые из малолеток-акулят вырастают в акул капитализма. Да, девочки, ставящие в анкетах знакомств приоритет «карьера», - это тоже наши люди.
Так вот. Меня не интересует карьера и профессиональный рост. Я в гробу видел бизнес-образование (это пишется через дефис). Я не амбициозен, а мои таланты (все-таки о них) лежат в несколько иных плоскостях, нежели маркетинг и фондовая биржа. Я, знаете ли, мертвых поднимаю. И стихи читаю с выражением.

ЗЫ. А на единственном форуме, куда я хочу попасть, требуют ввести «настоящее имя», чтобы избежать «нежелательных посетителей». И на форум сразу перестает хотеться. Прах к праху.

Из какой-то снобистской мстительности поставил вопросом для антиспам-бота в аське "Лучший роман Гюисманса, конечно..." Радости - будто Грушницкого на дуэль вызвал. Правда, тот все равно не придет...

Есть такая утешительная книга – Эдмунд Купер, «Наследники сверхчеловека». Главное там – идея: в один прекрасный день все вокруг может оказаться совсем другим. Учителя и друзья – роботами, родной город – декорацией, с героя спадут оковы, привязывающие его к месту и людям, а роботы улыбнутся и скажут: просто мы готовили тебя к жизни. Собственно – это к давнему разговору, Эл: идеальный мир должен строиться именно так – сначала на человека сыпятся проблемы, ковшом изобилия с ног до головы его окатывает неуют, а потом – блямс – взглядом мы сгибаем вилку, продаем козу, а взамен получаем и седло (большое!), и ковер, и телевизор. Очень, очень утешительная книга Эдмунд Купер «Наследники сверхчеловека». И так от перемены к перемене, а потом обратно, по кругу, снова вперед, пока не надоест, потом пройтись метлой по памяти, ненужное барахло – в чулан, на антресоли, и снова – как называется этот цветок? – и без конца.
На такую Книгу огненных страниц наоборот я последнее время все больше надеюсь. Одним прекрасным утром, когда в ванной буду чистить зубы, в воздухе вдруг что-то сдвинется, потом из ничего в лицо расцветет красный бутон и ровный голос скажет – добро пожаловать в настоящую жизнь.
Раскольников, замахиваясь топором, ждет, как сейчас брызнут из старушонки винтики, как заскрипят под платьем шестеренки, и как она, на манер Терминатора, будто не заметив ничего, продолжит оценивать его заклад.
А если все это вокруг никак не кончается, то это просто сбой программы, и пора самому начать искать выход из Диаспара, пока стена в комнате вдруг не раскроется навстречу, а из шкафа (ведь его дверцы так похожи на настоящую дверь) не подует ветром уносящихся в Лиз поездов.

ЖЖ – средство убежать от «реальности душного плена». Снаружи все так хорошо, что зашибись, а ты напишешь пост – вроде как сделаешь важное дело – и покажется все немного да лучше. Этакий «наш маленький аутотренинг». Вроде как забудешься словами, Фонтанель в переходах шпорами зазвенит…

Паранойя – полезная болезнь. Она сродни пессимизму из анекдотов, потому что помогает не просто понять «Да это же не плюсы, а кресты!», но и даже предвидеть, чем кончится прогулка по Малой Пироговской улице – правильно, кладбищем, пусть даже и Новодевичьим. А вот когда ей, паранойе, не доверяешь, в поисках, скажем, уже поминавшегося офиса провайдера, то выходишь не на той станции метро, где он должен быть по карте, а на той, где подсказывает логика – ну не может же, ну не может… Это «не может» ты повторяешь всю дорогу до того, первого метро, из которого и советовал выходить мудрый Яндекс, которое и к дому-то ближе, если честно… И конечно – второе здание от фамильного кладбища. А ведь паранойя предупреждала…
Или вот известные примеры с городским телефоном – когда-то я уже говорил, что подходить к нему – моветон. И чтобы вы думали, не успевает Летум вернуться с озера Селигер, прямо-таки отряхнуть воду с бортов, как они – беленький и зелененький на пару (хоть черненький выключен) начинают приветственно звонить – хозяин вернулся. Просто-таки только проводами на радостях не машут. Замирая (паранойя: «Не бери! Брось!») поднимаю трубку – а там уже растекается блином по сковородке научный руководитель – пять диссертаций ей в глотку. Обложили, загнали!
Кстати, о научном руководителе – не пропадать же цитате из, в сущности, не любимого мною Довлатова: «Года три у нас проработал внештатным сотрудником загадочный религиозный деятель Лемкус. Вел регулярные передачи «Как узреть Бога?». Доказывал, что это не так уж сложно.
Тарасович, поглядывая на Лемкуса, говорил:
– Может, и хорошо, что нас глушат. Иногда это даже полезно. Советские люди от этого только выигрывают.
Лемкус обижался:
– Вы не понимаете, что такое религия. Религия для меня…
– Понимаю, – жестом останавливал его Тарасович. – Источник заработка».
Вот как-то так, да.

Однако вернемся к разговору о моей паранойе. Распространяется она на ситуации не только житейские, которые, как известно, пустяки, но и сферу сугубо эстетическую. Знаю, знаю же, все мне верная подруга нашептала, что вот ту книжку читать не надо, а эту фильму смотреть не стоит – ан нет, где там у нас грабли? – В сарае? – Достанем и наступим! А паранойю ушлем на время за новыми подозрениями. Ну что? – Достал и наступил. В нашем случае – скачал. Фильм «Трансформеры», ура, товарищи!
(Типа рецензия) Об этом кине и говорить даже как-то неудобно, потому как хвалить там решительно нечего, а вот если ругать – то от тебя же первой, Эл, услышишь «зануда». Но все же, пепел Клааса постукивает… Из Интернета я усвоил, что в этом фильме не надо восторгаться/придираться к сюжету и актерам – ну нет там ни первого, ни вторых. Зато там есть ахренительный драйв, килотонна компьютерной графики на квадратный миллиметр диска, и вообще, мальчики любят машинки. Так вот что я скажу на эту тему – нету там никакого драйва, весь тамошний драйв сделан в Одессе на Малой Арнаутской улице.
Любите ли вы драйв, как люблю его я? Нет, вы его так не любите! Бились ли вы в экстазе на диване, физически мучась, что нет органа для шестого чувства, когда читали в «Говорящем свертке» про атаку на замок василисков? – Горностаи на воздушных шарах, тяжелая кавалерия единорогов – но пасаран! На абордаж! Даешь королевский крохей!
А любовались ли отблесками солнца на пиках рыцарей Круглого стола, спешащих на выручку Хозяину? А сжимали ли кулаки и кричали вместе с Торином, когда он, проламывая кирпичи, бросался из-под Горы на подмогу людям Озерного города?!
Да что там говорить… Только развертка гипера, из дыр которого одна за одной выплывают, стреляя, Белые Звезды, даже на черно-белом экране порождала сжимающиеся зрачки и белеющие на подлокотниках кресла пальцы…
До сих пор не забуду кадр из так и не виденного мною «Апокалипсиса сегодня» – вертолеты летят над джунглями. Вот он, истинный катарсис, когда даже не зная, кто будет стрелять и в кого, ощущаешь, что должен, обязан быть там и жать на гашетку, вылетать из гипера, выходить, танцуя, из хаоса мелькающих линий в небе, в каждой из шести рук держа по молнии – Мир вашему дому!
И после этого фильм, прости господи, «Трансформеры», смотрится, как, вероятно, и должен смотреться – возней малышни с плохо отлитыми пластиковыми фигурками – «А я в тебя куском звездного металла кину! – А я… а я…» Нет, мальчик, про плащ Эсира ты не читал.
Так что почтеннейшая публика как всегда врет, закусывает хлебом зрелища и ни фига не понимает в настоящих гладиаторских боях. А «Трансформеров» этих я даже до конца не досмотрел – сдулся на очередной шутке про онанирующих подростков.
А над следующей жертвой моего тонкого вкуса я поплачу в следующем посте.

"Зачем человеку люстра?
- Чтобы висеть на ней..." -
Так говорил Заратустра
На склоне дней.

Все на свете выльется во что-то:
Туча – в дождик, выпивка – в стакан,
Речка может вылиться в болото,
Ну а может, впрочем, в океан.

Подражая водяной стихии,
Своей старшей, истинной сестре,
Кровь пройдет дороги огневые
И прольется в лужу на ковре.

Все обиды изойдут слезами,
Слезы отольются в торжество,
Лишь слова останутся словами –
Сухость в горле, больше ничего.

Подобрав по звуку слово к слову,
Натянув язык, как тетиву,
Ты промажешь – как всегда и снова:
«Русский человек на рандеву».

Ужель еще вам мало?
Пред Гением Судьбы пора смириться, сöр.

Давно, лет пять назад, в прошлой жизни, нам на психологии рассказывали про один забавный опыт. Человека сажают на стул в комнату, где на полу лежит газета. Больше в этой комнате нет ничего. Задача проста: достать газету, не вставая со стула (рукой до нее не дотянешься), всеми возможными способами. Человек, конечно, сразу пододвигает газету ногой. «Раз!» – довольно говорит психолог. Человек снимает ботинок и, держа его в руке, подтаскивает газету. «Два!» – улыбается исследователь. Человек, немного подумав, просит наблюдателя протянуть ему все ту же несчастную газету, фотография на первой странице которой уже успела намозолить глаза. «Три!» – протягивает руку психолог. «Все?» – спрашивает человек. «Нет, что вы, есть еще как минимум два способа достать газету!» Человек погружается в раздумья. Проходит десять минут, сиденье стула начинает казаться невероятно жестким, а ни четвертого, ни пятого решения никак не приходит в голову. «Точно есть? – А как же! Все, кто проходил этот эксперимент до вас, достали газету минимум пятью способами, ведь это так просто!» Человек продолжает думать. В голову лезут какие-то посторонние мысли, что будь на его месте, скажем, Ломоносов, то он, вероятно, схватил бы эту грешную газету и выскочил в окно… Начинает сильно раздражать нос экспериментатора – такой холеный длинный нос, самодовольно вздернутый кверху. «Я не знаю, как еще!» – наконец произносит человек. «Ах, как же так, ну что вы, подумайте – это же на поверхности…» – рассыпается в сочувственных улыбках психолог.
В конце концов, (ведь вы уже догадались, что никаких способов достать газету больше не было?) человек на стуле либо замыкается в себе и не реагирует больше на подначки, либо со скандалом и проклятьями выбегает из комнаты. Уравновешенных людей, которых нельзя было бы взять на «слабо», почти не попадается.
Право же, не помню, что должен был иллюстрировать этот опыт, но точно знаю, метафорой чего он должен служить. Ночные телефонные разговоры с жизнерадостным смехом не доводят до добра. Когда вешаешь трубку, то смех с чавканьем всасывается назад в рот, а в душе от этого перебродившего веселья становится так хорошо, так хорошо, что в аське выставляешь статус «гнилая тинная зелень». Сколькими способами можно пытаться добиться безрассудного счастья, которое, конечно, стоило и этого, и того, и всего, чего угодно? – Тремя. И ни один из них, конечно, ни разу не поможет. А самый правильный четвертый способ, который все вокруг тебя знают, почему-то ну никак, ну вот совсем никак не приходит в голову. Ночной разговор раз, ночной разговор два, ночной разговор три – и морская фигура либо замирает, навсегда решив для себя «невермор, хватит, надежда – глупое чувство», либо со скандалом, с криком, кусая за нос экспериментатора птичкой вылетает из огромного и туманного кабинета этого замечательного, этого превосходного эксперимента, который так успешно прошли все, кроме тебя.

Трагедия МедеЯ,
Переводить буду я.

Начать нужно все-таки с маленького пояснения: я теперь иногда смотрю телевизор – его плоская цветастость (или цветная плоскость?) этому способствует. Подкрадываюсь с пультом к дивану и одним выстрелом убиваю время. Конечно, телевизор мало чем радует (интерес что к Бивису и Батхеду, что к Футураме больше энтомологический), но иногда бывают поводы для метафор. Вообще, таким поводом может служить все, что угодно, – как какой-то там неведомый английский студент утверждал, что всю жизнь может расписать по цитатам из «Охоты на снарка», так та же жизнь вполне укладывается в Морровинд, Робинзона Крузо и, при некоторой фантазии, узоры на ковре, что висит сейчас справа от меня. Но на этот раз будет не про ковер, а про телевизор. По телевизору показывали старый советский мультик «Аргонавты», такой, знаете, жутко пафосный и столь же жутко схематичный, с идеально закругленными завитками волн, древними эллинами совершенных пропорций и их (не пропорций, а эллинов) красивыми, мужественными голосами. Нет, мультик хороший…
Впрочем, на фоне мускуластого Ясона и сопровождающей его героической массовки один персонаж выглядел как-то неуместно. Ага, Медея. Слышите, как произнес – нежно, смакуя на языке – Ме-де-я… Вероятно, это все-таки не любовь с первого взгляда (какой уж там первый, впрочем, хоть убей не помню Еврипида). Вероятно, это больше похоже на то, будто приехал в чужую страну и вдруг услышал родную речь. Или еще больше – будто к тебе на улице подошел человек и спросил «Мутсера, не подскажете, сколько время?» А ты ему «Жиркие товы только что джакали в исходе», а он «Ах, все тенали уже бороговы?..» Так не бывает – а тут вдруг случилось. Без малейшего напряжения, без сомнений, без скидок и самовнушения я просто понял: это – своя. Сестра-некромант. И сразу стало так легко, так ясно, так уютно. Конечно – а как же! – Медея предала отца и ночью в храме Гекаты рассказала все Ясону. Конечно, она разрезала на части брата Апсирта, и части бросила в море. Конечно, она вызвала гнев на борту Арго и смеялась им, героям Эллады, в лицо. Конечно. На ее месте так поступил бы каждый – я точно. Своими слабыми руками сначала воссоздавать счастье по снам и книгам, а потом этими же руками разрушить его, убив детей и накормив ими отца. Мучаться ночью от этого жуткого одиночества, когда что там Гекате – самому Аиду заколешь черную овцу, потому что эта дура Афродита слишком занята своими яблоками и амурами. Схватиться за первого встречного Ясона – их будет много, таких Ясонов, героев на час, убедить себя в том, что вот из него-то ты и сможешь сделать человека, и потом увидеть куклу, увидеть все ее ниточки и разозлиться, до слез. Разве что я бы просто ушел – но под настроение… А Апсирт – что Апсирт? – Еще одно средство, оправдывающее цель, глупое, самодовольное, пахнущее козлами и видящее в сестренке в лучшем случае сестренку. Узлы к узлам. Вот только в одно верится мало – в то, что дедом Медеи был Гелиос и что он подарил ей колесницу, запряженную драконами. Это вы, товарищи древние греки, наврали. И не Гелиос вовсе, и не дедом…
Люцифер подарил мне шестого коня…