кто-то пролил красную гуашь на внутренней стороне внешнего века. почти млечный путь - молоко с земляникой. это и есть белый свет. знакомьтесь.
говори со мной о своей навсикае, уюте, поставленном под удар,
говори о том, как румата эсторский воюет за киру и арканар,
говори, как в макондо идут дожди, оседая водой в руках,
как стирается с тыльной верёвка слов, прописанных на загар,
как послушно ложится полоской свет из открытой стальным ключом,
о степи, о песке, о снеге - ну правда, мне всё равно, о чём.
*
на тридцатое я всё ещё верю в острые сигареты и в то, что садиться на угол - дурная примета, что циферблат из пластмассы в дешёвых серьгах ведёт счёт личному времени и в то, что завтра ночью автобус всё таки придёт.
[в моей голове между явью и снами мог бы жить растафари с голубыми глазами] (с) слушайте [встреча_рыбы] тоже
слово пионера: перед стуком колёс я сплюну трижды через левое плечо недовязанной бахромой тепла, Стороной От, целым новым заветом - харе кришна тебе, харе рама, прикрою улыбку ладонью как зимний зевок - вот видишь - я умею стачивать грифели и не сводить линию бровей. я сплюну и, слово пионера, я смолчу.
Кусочки выстпуления Дмитрия Воденникова в театре "Практика" 23 декабря.
Это фрагмент репетиции:
А это заключительный номер:
Я снимал на Женину зеркальную фотокамеру, а она, зараза, тяжелая, поэтому-то все и трясется.
Но это все не важно. Важно то, что через это все струится свет и ветер.
Ветер и свет.
горят города голубым пламенем
Коллега рассказала историю.
Ее друг, поклонник канцелярских всяких товаров (ну вы знаете, есть такие), купил себе однажды новый суперкрутой какой-то фломастер. И так ему не терпелось этот фломастер попробовать, что он не смог даже доехать до своего этажа и написал им прямо в лифте. Написал слово "Фрукты".
Очень мило, я считаю.
Прелесть просто!
Не знаю как у вас, а у меня расцвел багульник.
Еще в этом декабре очень много новой музыки.
И я уже даже перестал отслеживать откуда она заползает в мой айтюнс...
<...>
Потому что нашей сути, нашему предназначению нет дела, что мы страдаем нимфоманией или неумением любить (а сами кричим, что любим безмерно – так, что этого адресату нашей любви просто не вынести)... Нашей сути, нашему кащееву яйцу (а в нем, как известно, иголка) есть дело только до того, смогли ли мы эту свою нимфоманию и неумение любить переплавить в тигле стихотворения (а для непишущих – в жизни) так, чтобы хоть что-то самим – пусть на короткий гаснущий день – понять о себе, настоящих (а настоящие – мы совсем другие, без этой эгостической и своевольной душевной помойки), перед тем как опять свалиться в очередной годовой приступ.
<...>
На губах у тебя – пыль. А в карманах у тебя – кулаки и крошки.
И все это чудо красоты и чистоты, вся эта чужая сегодняшняя любовная жизнь, которая прошла мимо тебя, поманила облаком, но не остановилась, не почла честью, не далась, не улыбнулась – вдруг обернется на тебя через сто лет и позовет по имени.
...из весеннего дождливого дня, из прибитого праха, из будущей апрельской дымки....
«Дайте мне то, что хочу, моих зверей, мои яблоки и мои веселые сковородки, и я покажу вам, как умею быть счастливой!»
Не дадут.
Потому что УЖЕ СЕЙЧАС дали. И именно здесь.
Сколько можно?
Не нашим иллюзиям. И не нашему своеволью.
А – нам.
(«А что ты, собственно, сделал, чтоб быть счастливым?»
– «Я? Ничего не заметил».)
Мы все ничего не заметили.
Потому что наша мечта о счастье была как силуэт керосиновой лампы, вырезанный из светящегося шара. То есть представьте: стоит в воздухе светящийся шар, сгусток смысла и энергии (ну пусть как шаровая молния, чтоб ограничить его объем, – не солнце же представлять).
И ты берешь черный лист бумаги, не пропускающий света, ставишь его перед шаром (как ширму) и потом вырезаешь в середине фигуру. Вообще-то это может быть что угодно: олень, собака, машина, мужчина, женщина, РАО «ЕЭС», но я, я предлагаю – лампу. Почему-то вижу ее керосиновой. Во-первых, фигура красивая, с окружьями и прямыми, во-вторых, тоже какой-никакой источник света. И это – правда.
Так как этот силуэт вырезанной из черной бумаги керосиновой лампы тоже светится.
Когда наводишь его на шар.
В рамке из черной бумаги – особенно ярко.
Только это не весь шар.
И керосиновая лампа – это не ты.
И не я.
Это просто какая-то ерунда.
Бессмертный апрель.
(Дмитрий Воденников из эссе о Цветаевой)
и когда, как в давнишнем синематографе, я приподнимаю на груди слева чешую как тот дракон, и ты дотрагиваешься - прижигаешь, узнаёшь, тащишь из прежнего болота, вот тогда я говорю тебе о своём слоновьем сердце, о врубелевском одиночестве, я говорю о том, как через десять я стою где-то посреди пустыни в касабланке, фесе, марракеше, в вишнёвом свободном чём-то с колпаком и песчинками между пальцев ног, стою где-то возле самого входа в бирюзовую вот мечеть в самарканде с заплатанной льняной сумкой наперевес и первыми морщинками, я, наконец, знаю все созвездия с карты, висящей в изголовье. я говорю о том, как через пятнадцать я больше не расчёсываюсь от колючей шерсти как от колючего cold_morning, а выхожу с той самой дедушкиной медной, от которой идёт чайный пар, я вполне уже сносно играю на губной гармонике и не болею нутром от мыслей о севере и бесконечности чёрных деревьев на сером небе. я говорю о том, как через двадцать я спокойна, овладела пинхолом и не выдаю имена друзей, как список погибших кораблей. и если бы вроде беды случилось солёное море, я бросилась бы спасать фотокарточки. и я говорю тебе, как через тридцать я больше за них не держусь.
поговорим.
Вчера, перед тем как уснуть, почему-то думал о том, что с момента моего приезда в Москву у меня в некоторой степени стала осуществляться народная закономерность, мол как новый год встретишь, так его и проведешь. Глупости, конечно, но все-таки...
Свой первый новый 2008 год в Москве я встречал с белорусскими ребятами добровольно сдавшими себя в рабство всем известной транснациональной и межгалактической корпорации быстрого питания. Так как на работе их приучили делать все очень быстро, то и стол наш был организован за 15 минут до боя курантов, благо на докторскую колбасу и майонез их зарплаты вполне себе хватало. После шампанского, я пил свой дешевый коньяк, смотрел в окно квартиры 123, что на Севанке и думал о предательски уехавшем от меня Элеке...
Собственно, весь последующий год я провел примерно так же. Разве что, белорусы вскоре меня покинули, а их места поспешили занять мои друзья из Оренбурга. Ну и коньяк стал подороже и еда поразнообразнее. Но мое неизменное окно и мое неизменное и безрезультатное ожидание предательски уехавшего от меня Элека сопровождало меня вплоть до следующего боя курантов.
2009-й я встретил с только что появившимся в моей жизни Соседом и его друзьями где-то за Москвой на базе отдыха Госзнака. Было весело, да! Мы дули, бесились и много смеялись, но вот только с едой вышло некоторое недоразумение. Мы взяли с собой какой-то минимум, рассчитывая на то, что на месте будет стол. А стола не было, поэтому новый год мы встречали с бутербродами с паштетом и шпротами и чем-то там еще. Нас это, разумеется, нисколько не огорчало, потому что всем было весело и очень хорошо.
Стоит ли рассказывать постоянным читателям моей чудесной лирушечки, что весь так здорово начавшийся 2009-й год я провел рядом с Соседом, переживая невероятную по красоте и силе, никого не касающуюся, свою личную внутреннюю историю. Есть даже специальный тег. Я настолько хорошо запомнил свое душевное состояние в это время, что когда думаю о нем, чувствую запах той своей комнаты и той квартиры Соседа и тех дворов, через которые я проходил, направляясь к нему. Ну и, разумеется, дудка и бутерброды весь этот год имели место быть, чего уж тут греха таить. ;)
К началу 2010-го я находился уже в совершенно иной вселенной Дома на набережной. С новыми, невероятными ребятами, и совершенно новой архитектурой внутреннего мира. Все мы съехались в октябре и к новому году, как раз успели друг друга узнать и друг в друга влюбиться настолько, что удивляемся до сих пор. Невероятно начавшийся 2010, конечно же, был невероятным, но об этом немножечко позже. Главное, что встретил и провел я его одинаково счастливо, и в одинаково восхитительной компании. И за свои уже прожитые 25 лет я и не вспомню более радостного и искристого года, чем тот, что подходит к концу!
Спасибо, что дочитали ;)
P.S. Как встречать 2011 – не знаю. Ни планов, ни наметок пока нет – и это прекрасно. Значит опять все будет правильно.
здесь за всех вчерашних встаю и говорю, за позавчерашних - пою, снимаю с передней стены молочной присохшей пенкой фотографическую плёнку. кутузовский ли пешеходный проспект на морозе, фетровые ли [митци дюпри], снег здесь впечатывается в междурукавье как тавро ночными возвращениями под [late night alumni], ноющими от покорных каблуков ступнями, первобытным страхом перед книжными вот зимними поэтами - [здраствуйте, дмитрий, так дымно здесь, и свет, и свет такой невыносимый]. я здесь за всех вчерашних встаю и говорю, охлопываю пустые свои карманы. научите меня, пожалуста, сделать коробку с прахом моих мужей. извините меня, пожалуста, извините. от брошенных женщин пахнет умершими цветами. мы все здесь очень устали. читайте маркеса, слушайте [moremoney] и, пожалуста, извините.
Богослуженье внутреннему Богу,
В нем цель ясна, но сколько не пройти
Не уменьшается ни ширина дороги,
Ни расстояние, ни качество пути.
И не свернуть, а лишь раскинуть руки.
Куда податься, чтобы не пропасть?
И можно плавать в толкотне и скуке,
А можно ложкой черпать благодать.
Но все таки нам недоступен выбор,
Хоть он, конечно, каждый день и есть.
Мир слишком прост и, в общем, слишком кругл.
И лишь поэтому мы все сегодня здесь.
© neprostoi (весь)
самое расталантливое и распрекрасное стихотворение-пирожок, скажу я вам
егору зоя не губами,
не горлом и не языком,
а прямо сердцем отсосала:
такая сильная любовь!
Последний вечер этой осени.
Любимые мои пиписяндрики!
Женечка празднует день рождения, а Витенька фотографирует.
Блин, нужно пост про Риту сделать!