В 1927 году Илья Эренбург, побывав в Баухаузе, написал статью, в которой дал блестящий портрет Кандинского: "Это – не юный варвар, не тупоумный пророк воображаемой "Америки", нет, это римлянин третьего столетия, усталый эклектик, человек, который любит различные эпохи и не сотворил себе кумира ни из ведра, ни из всего нашего времени. В его доме можно встретить индийскую скульптуру и новгородские иконы, трогательные пейзажи Руссо и стихи старых романтиков. Он достаточно проницателен, чтобы увидеть жизненность, а значит и красоту стеклянных углов Баухауза, но та же проницательность не позволяет ему променять рай бедного Таможенника на рай вращающихся дисков..."
И это, конечно, касается не только Кандинского.
Анри Руссо, "Сновидение", 1910 г.
Долгие годы я потратил, чтобы понять - что же такое светотень в живописи и особенно, в архитектуре. А так же контраст. В архетектуре контраст и светотень - это, вообще всё, чуть ли не главное. Но понять это невозможно, как невозможно понять что такое принцип дополнительности в квантовой физике. Всё равно, что пробовать схватить солнечный зайчик. Это, по-видимому, какой-то предел нашего понимания. Можно только пользоваться этими штуками, расслабившись умом, не пытаясь понять.
Именно, контраст и светотень делает вещь в произведении по-настоящему живой, объёмной, мясистой. Как-бы дышащей. Существующей. Причём контраст и светотень могут быть как тональными так и колористическими. Но важна мера. Чуть переусердствуешь в количестве контрастных пятен и всё превращается в невыразительное месиво, как раз парадоксально теряя контраст.
Gregory Hull. "Гранд Каньон". Холст, масло.
Большинство рокеров классической эпохи давно уже пережило свой яд. Для них бунт - всего лишь пенсионная симуляция. Да и вообще, бунт на старости лет - это всегда подозрительно. Но есть и исключения. Смотришь на иного рок-старпера и веришь - да, у этого есть ещё порох в пороховницах. Игги Поп явно ещё могёт розочкой писануть. Не чих барана. Ну пусть здравствуют.