Мы пили в подъезде дешевый коньяк.
И третьим спускался к нам ангел-хранитель.
Он был не у дел — фантазер, сочинитель,
Носивший кашне и потертый пиджак,
Прикупленный во времена изобилья,
Который нелепо торчал на спине,
Скрывая, бог весть, то ли горб, то ли крылья,
И эта загадка манила вдвойне.

А ветер в промерзшие стекла стучал.
И мы, закусив шоколадкой, молчали.
И ангел качал головою в печали
И нам разговорами не докучал.
Он тоже, ослушник, был изгнан из рая
И с нами кутил, ощущая родство.
И бабочка пестрая — вдруг оживая —
Слетала с крахмальной манишки его.

© Лев Болдов

[427x700]

Это история о том, как два мальчика делили на двоих одну жизнь.
Их звали Ян и Руслан. В пятом классе они сидели за одной партой, потому что у обоих были оттопыренные уши. Над Яном смеялись, над Русланом — тоже, а вместе они оказались неуязвимы.   Читать далее






© Амалия Сирин Исраилова

Воздух в палате пах так, как пахнет беда — лекарствами, страхом и увядшими цветами, которые никто не догадался выбросить. За окном был март, глупый, наглый, совершенно неуместный март с его дурацким солнцем и набухающими почками. А здесь, на больничной койке, умирало всё, во что он когда-то верил.
Телефон молчал третьи сутки.
Он смотрел в белый потолок и считал трещины. Друзья, которых он вытаскивал из всех передряг, рассосались, как утренний туман. Родственники ограничились дежурными «крепись» в мессенджере. Та, которую он любил, и думал, что она его тоже, сказала, что: «ей сейчас тяжело, ей нужен ресурс, она не справляется с его состоянием».

Он остался один.    Читать далее





© Амалия Сирин Исраилова

Ах, утро, знакомые сердцу мотивы,
В охапке — надежды, а в мыслях — просторы,
Так требует жизнь, Всем нужны перерывы.
Нужны путешествия. Море и горы.

Здесь проблески солнца на волнах играют,
И кто-то на лицах рисует веснушки...
— Всё будет в порядке. — Откуда ты знаешь?
— Мне лето шепнуло об этом на ушко.




© Алеся Синеглазая
[560x700]

[511x700]

[592x700]

Ещё одно щемяще-ностальгическое..

.
Ключи от Рая — у меня в кармане.
А двери нет — весь дом пошёл на слом.

Там наши тени в утреннем тумане
Пьют кофе за невидимым столом,
От общего ломая каравая,
Пузатый чайник фыркает, как конь,
И бабушка, по-прежнему живая,
Сметает крошки хлебные в ладонь.

Присохла к сердцу времени короста.
Но проскользну, минуя все посты, —
Туда, где всё незыблемо и просто,
Где нету страхов, кроме темноты.

Где пахнет в кухне мамиными щами,
Где все печали — мимолётный вздор,
Где населён нелепыми вещами
Таинственный, как джунгли, коридор.

Там детские прощаются огрехи,
А радость не приходит на бровях.
Там сахарные звонкие орехи
На ёлочных качаются ветвях.

Там сказки, словно птицы, к изголовью
Слетаются — любую выбирай!
Там дышит всё покоем и любовью —
Он так уютен, мой карманный рай!

И далеки жестокие годины,
Где будет он, как яблоко, разъят…

Земную жизнь пройдя до середины,
Я постоял — и повернул назад.



© Лев Болдов
[463x700]

Ещё одно чудесное стихотворение Льва Болдова. Царствие ему небесное..

.
И когда расступятся облака
И в просвете увидишь Господень лик,
Ты поймёшь, как жизнь твоя далека
От случайных женщин, долгов, интриг…

И покой отчаявшись обрести,
Бестолковой возни подведя итог,
Ты откроешь, что вешка в конце пути
Есть не финиш, а шаг на иной виток.

Прошумит июльским дождём листва,
В полумраке блеснут переплеты книг…
И не сказанные тобой слова
Пробормочет неведомый твой двойник.

Ну, а та, на которую обречён
Был как зверь на ловца, как на щит копьё,
Впредь пускай не тревожится ни о чём —
Всё, что можешь, сделал ты для неё!

© Лев Болдов
[576x700]

Лев Болдов (17.07.1969 Москва — 19.02.2015 Ялта).

Этот странный мотив — я приеду сюда умирать*.
Коктебельские волны лизнут опустевшие пляжи.
Чья-то тонкая тень на подстилку забытую ляжет,
И горячее время проворно завертится вспять.

Я приеду сюда — где когда-то, мне кажется, жил
И вдыхал эту соль, эту смесь волхованья и лени.
И полуденный жар обжигал мне ступни и колени,
И полуденный ангел, как чайка, над пирсом кружил.

Я приеду сюда, где шашлычный языческий дух
Пропитал черноусых жрецов, раздувающих угли,
Где, карабкаясь вверх, извиваются улочки-угри,
И угрюмый шарманщик от горького пьянства опух.

Этот странный мотив… Я, должно быть, и не уезжал.
Всё вернулось как встарь, на глаза навернувшись слезами.
Вот возницы лихие с тяжелыми едут возами,
Чтоб приморский базар как встревоженный улей жужжал.

Вот стоит в долгополом пальто, чуть ссутулившись, Грин.
Это осень уже, треплет ветер на тумбах афиши.
Остывающим солнцем горят черепичные крыши,
К покосившимся ставням склоняются ветви маслин.

Этот странный мотив… Ты забыл, мой шарманщик, слова.
Я приеду сюда умирать. Будет май или август.
И зажгутся созвездья в ночи, как недремлющий Аргус,
И горячие звезды посыплются мне в рукава
_______________________________________

* Умер в Крыму, как будто напророчил себе…

© Лев Болдов
[401x700]

Вдали от всех превратностей и бед,
Ещё не стар, хоть далеко не молод,
Курил он, опершись о парапет.
Он всё глядел куда-то сквозь и мимо…
Она, уже давно не так стройна,
Но до сих пор мучительно любима,
Стояла рядом — спутница, жена.
Внизу искрилось ласковое море,
Шептались сосны крымские вокруг…
И он сказал: «Нас ждёт немало горя».
И услыхал: «Но я с тобой, мой друг.
Какая бы ни разыгралась драма,
Друг другу наши вверены сердца».
— Но будет ложь, и кровь, и царство Хама.
— Ну что ж, мы будем вместе — до конца!
Пройдя сомнений тягостные петли,
Покой земной не выслужив себе,
Стояли посреди красот Ай-Петри
Она и он, покорные судьбе.
Вонзались в небо кипарисов свечи,
Чуть слышен был громов далёких лай.
И обнимал любимую за плечи
Последний император Николай.

© Лев Болдов
[700x700]

Придешь — за окнами кисель.
Не расхлебать столовой ложкой.
Поставим чай, грибы с картошкой
Пожарим, разберем постель.
И Время медленно умрет,
Зубами скрипнув от бессилья.
И будет Пако де Лусия
Играть с Вивальди в очеред

Мы будем так с тобой близки,
Как никогда никто на свете —
Сбежавшие в пустыню дети
От взрослой склоки и тоски.
А после — слипшаяся прядь,
И ангел тихий, и — ни слова.
И мы проснемся в полшестого,
Чтоб Царство Божье не проспать.

© Лев Болдов

Все называли её просто «Очередь». Она возникала раз в году, в тот самый день, когда осенний воздух становился хрустальным, а запах горящих листьев смешивался с предвкушением. Никто не знал, откуда она брала начало и куда вела. Но все знали: в конце её продавали чудеса.   Читать далее

© Амалия Сирин Исраилова

Порхай, моя Муза, — кораблик бумажный —
Средь моря рекламных огней,
Среди пустословья богемы вальяжной,
Загнавшей крылатых коней.
Порхай, позабудь свои бренные корни,
Лицо теплым ветром омой.
Пусть будет твой путь тем светлей и просторней,
Чем уже и сумрачней мой!
Порхай, моя Муза, над пестрой столицей,
Над роскошью и нищетой.
Тебе не грозит стать диковинной птицей
И в клетке сидеть золотой.
Зато пред тобою распахнуты шлюзы
Во все океаны-века.
Лети на их зов, моя девочка Муза,
Как сон предрассветный легка!
Порхай, моя Муза, не слушай наветов
В блаженном своем забытьи.
Глядят на тебя с пожелтевших портретов
Печальные боги мои.
Пари, моя Муза, в нелепой надежде
На млечной строки торжество,
Покуда рука, как соломинку держит
Перо — из крыла твоего!

© Лев Болдов
[700x700]

Надо всё потерять, чтобы вновь оценить
Шум листвы и дождя серебристую нить,
Скрип качелей, трамваев трезвон поутру
И на скатерти солнечных бликов игру;
И в воскресном метро путь вдвоем налегке,
У торговки вокзальной черешню в кульке,
И тропу через лес, и безлюдье окрест,
И на даче поленьев березовых треск;
Зелень с грядки, из чайных стаканов вино,
И шмеля, залетевшего с гудом в окно,
Из колодца воды леденящей струю,
Шорох платья, усталую нежность твою,
И волос, по подушке рассыпанных, прядь —
Чтобы вновь полюбить, надо всё потерять!

© Лев Болдов

Японцы ждут целый год цветения сакуры. Цветёт она всего семь дней. Они приходят семьями, садятся под деревья и молчат. Семь дней подряд. Пока лепестки падают на плечи, в чай, на детские ладошки.
Для японцев это не праздник. Это тренировка сердца. Мне становится от этой мысли так грустно и в то же время легко.
Всего неделя цветения.
Они ждут год.   Читать далее





© Амалия Сирин Исраилова

Над сонными кварталами Филей
Горит маяк, дымясь, как сигарета.
Пятиэтажки хмурые без света —
Как остовы погибших кораблей.

Здесь твой причал, штурвал семейный твой.
Прощаемся. Пора. Гудит сирена.
Матросик ждёт у поручней смиренно,
Прохаживаясь, словно часовой.

Уходишь — бьётся чёлка на ветру —
По лестнице щербатой, как по сходням…
А тополя стоят в одном исподнем,
Почёсывая старую кору.

Не горбить плеч — печаль моя легка,
И тень летит вперёд моим вожатым.
И сигарета между губ зажата.
Нет спичек — прикурю от маяка.

Пусть в трюмах чёрных копится беда —
Мы выжили, мы с ней ещё поспорим!
И в воздухе весенним пахнет морем —
Которого не нюхал никогда.

© Лев Болдов
[558x700]

Все слова мои — невпопад,
И сбоит строка.
Ведь моя любовь — водопад,
А твоя — река.
Ты смеющийся даришь взгляд,
Ты почти близка.
Но моя любовь — водопад,
А твоя — река.
Я не спорю с тобой ничуть,
Подчинясь судьбе.
Будет к морю всегда твой путь,
Мой всегда — к тебе.
Это вовсе не «злобный рок»,
Не пижонский риск —
У твоих разбиваться ног
Миллионом брызг!
Скроет ряска небытия
Наших лиц черты.
Но пока не иссякну я —
Не иссохнешь ты.
И неважно, какой расклад
Нам сулят века,
Ведь моя любовь — водопад,
А твоя — река.




© Лев Болдов
[400x700]

Почему люди сравнивают боль? Ведь у каждого своя мера страдания.
Недавно мне сказали: «Да это же ерунда! Вот у меня в своё время…»
И в этот момент я поняла — нет ничего горше, чем обесценить чужую боль.
Один человек может сломаться из-за неудачи на работе.
Другой — молча выстоять даже на похоронах самого близкого…
Мы все носим в себе невидимые чаши терпения. И у каждого они наполнены по-разному.
Нельзя осуждать человека, за то, что его чаша переполнилась от капли.
Возможно, до этого она была переполнена и уже переливалась тихо, больно.
Тихая трещина иногда страшнее громкого падения.
Бережно надо относиться к сердцам других — они бьются по-разному,
и ранятся тоже по-разному.
Иногда простое «я тебя слышу. Я с тобой» и даже молчаливое присутствие значат больше,
чем история о том, как ты сам когда-то страдал сильнее…



© Амалия Сирин Исраилова


[560x700]