Беда упала нам прямо в протянутые руки.
Мой прощальный утренник в детском саду был в самом начале мая 1994 года. Сохранилась запись, на которой я вместе с одногруппниками читаю стихи, пою, танцую, иногда дурачусь, куда без этого. Мощное весеннее солнце бьет через окна небольшого актового зала типового садика, а поскольку любительские видеокамеры тогда сильно уступали по качеству съемки даже самым дешевым сегодняшним смартфонам контраст белых солнечных прогалин и темных силуэтов на полу на записи утренника ослепителен. К моменту утренника страшный геноцид в Руанде был в самом разгаре. Никто никогда не узнает сколько точно представителей народности Тутси погибло с 6-го апреля, дня - когда я праздновал свой седьмой день рождения - до середины июля, когда убийства наконец окончательно прекратились. Пока в одном уголке планеты пели про торжество просвещения, разумное, доброе и вечное, в другом рубили в капусту младенцев, женщин и стариков. Несмотря на все заклинания, которые слышал мир после Холокоста, скупые слезы над вышедшим тогда же "Списком Шиндлера", заверения в том, что с падением Берлинской стены наступило либерально-демократическое благоденствие и "конец истории", человечество не только умыло руки и допустило повторение геноцида причем в самой примитивной и тупой форме, но и сделало всё, чтобы как можно скорее забыть произошедшее, списав всё на африканскую дикость. Кому какое дело что там творится в медвежьем углу планеты! Только те, кто непосредственно соприкоснулся с руандским геноцидом даже в статусе свидетелей уже не могли его забыть. Вот и Жан Атцфельд, журналист-международник, спустя несколько лет после событий вернулся в Руанду и поговорил с выжившими в тех жутких событиях. По следам тех разговоров и написал он книгу "В наготе жизни" - каждая встреча в отдельной главе. Самое примечательное это не то что именно о пережитом в те страшные дни Атцфельду рассказали, а то как люди прошедшие через ад пересобрали себя заново - это раз - и нашли силы и слова облечь пережитое в слова - это два. А ведь это вовсе не легко! Вспомним напоминание философа Витгенштейна о том, что есть вещи, о которых можно говорить лишь молчанием и, конечно, предупреждение Клода Ланцманна, что в проговаривании всегда есть рационализация - язык упорядочивает пережитое, а в понимании всегда есть прощение. Поэтому режиссер документального фильма "Шоа" говорил об "отвратительном понимании". Рассказывать, как твою семью - мать, отца, детей - вчерашние соседи и одноклассники вооруженные мачете в одночасье порубили на куски, а сам ты прятался в болоте в надежде ночь простоять и день продержаться настолько тяжело, что в монологах жертв буквально ощущается невероятное усилие воли, чтобы преодолеть чудовищную гравитацию молчания.
Тучи сгущаются. В универе полный швах. Защита видимо переезжает на октябрь (!!!). Никаких зацепок нет. На факультете нет денег. Все стонут и более сытые коты садятся на диету. Будто всё выталкивает на вольные хлеба, но и там масса сложностей, например, с рекламой на Гугле, без которой вообще никто мои сайты не видит. Думаю, думаю, но никак ничего не выдумывается толкового. Кажется удача, улыбнувшаяся было мне в самый пиздецовый момент в жизни, иссякла, будто вытекши из прохудившейся бочки.
Хакасия – место удивительное: петроглифы, древние курганы, на которые люди волокли огромные камни – мегалиты, скалы и археологические находки.
На территории Хакасии сконцентрировано огромное количество археологических объектов различных культур и эпох. Среди всего этого многообразия особенное место по праву занимает горный массив Оглахты, скалы которого покрыты таким множеством процарапанных и выбитых рисунков, что их можно без всякого преувеличения назвать гигантской картинной галереей под открытым небом.
До поездки хоть и было всё хреновенько, но я держался, был продуктивным, готовил контрудары. После очередных похорон, тяжкой поездки я вернулся к своим баранам, но они стали жирнее и тяжелее. То есть ситуация и без того была не ахти, так теперь я еще возвращаюсь к тушению пожара совсем измотанный и уставший, с потухшим взглядом. Так тяжко не было, пожалуй, с переезда в начале 2019.
Потом тоже были фиговые моменты, но они не длились дольше пары месяцев и как-то разрешались либо благодаря очередному титаническому усилию, либо постороннему вмешательству. Сейчас от турбулентности постепенно вылетают болты, рушатся полки и ломаются критические системы. Грузовик, если хотите, несется в темноте по ухабам и где-то там впереди дерево.
Венская опера - она для меня всегда событие! По пальцам можно пересчитать разы, когда мне доводилось в неё попасть - в январе 2010 Любовный напиток и Манон, в феврале 2016 Девушка с Запада - и каждый раз это было музыкальное пиршество, масса впечатлений, услада слуху, когда внутренний критикан пристыжено молчит, а голова не успевает свыкнуться с мыслью, что высокие стандарты оперного искусства не только не вымысел далеких от жизни фантазеров, но руководство к действию и программа дежурной работы театра!
Пуччиниевский Триптих был последней, не считая пробы пера Эдгара, оперой композитора, которую я не видел и не слышал вживую. А тут сразу двойная возможность - сперва в апреле в Берлине в слегка урезанном варианте без Плаща, и вот теперь в Вене, уже в полной обойме. Мне в этом смысле повезло - и в Берлине, и в Вене музыкальный уровень был очень и очень достойный! Конечно, Триптих, чего греха таить, не Тоска и не Богема. В ней меньше таланта Пуччини-мелодиста, точнее мелодии короче, обрывистее, но вот Пуччини-драматург тут выступает с неменьшей силой! Взять хотя бы совершенно веристский Плащ, который в Берлине некстати вырезали - сколько чувств, страстей, стремления к невозможному вложено в эту полную тревоги музыку, льющуюся как горный ручей к своему неумолимому водопаду грозного финала! Сестра Анжелика, эта сводная кузина Баттерфляй, с нежным музыкальным языком говорит о религии и вере - насмешливо-суровое Тоски тут не встретишь! Как жестоковыйна жестокая Принчипесса - думал ли Пуччини уже о другой жестокой принчипессе, не знающей любви, сделанной изо льда? И какая невыразимая прелесть Джанни Скикки будто выражающей всё низкое в человеческой природе в противовес нежной любви двух молодых людей, взирающих без особого интереса на все махинации с наследством почившего Буозо. Пуччини остается верен себе. Любовь, что движет солнце и светила (Данте) - главная его путеводная звезда, даже в комической опере о семейке жуликов и прохвостов!
Амброжио Маэстри, помимо выдающихся актерских качеств, позволивших ему воплотить и несчастно-ревнивого лодочника Микеле, и решалу Джанни Скикки, продемонстрировал громогласный баритон, филигранную фразировку, отличную дикцию и попадание в стиль. Порой казалось, что чувствуется возраст, но возможно он всегда так пел. Мне раньше его слышать не доводилось.
Настоящей звездой вечера стала австралийская певица, гостившая недавно в Дрездене, Николь Кар. Конечно, ей досталась самая знаменитая ария Триптиха - O mio babbino caro, всю комичность которой понимаешь, только когда видишь на сцене Джанни Скикки целиком, а не слушая отдельно в концерте. Но и Жеоржетта, и сестра Анжелика стали в тот вечер отдельными воплощениями всех нюансов ее голоса! От воркования эйфории любовницы, до вопля кромешного отчаяния женщины, узнавшей о смерти ребенка - всё вместилось в интерпретацию Николь Кар.
Её теноровыми партнерами в Плаще и Джанни Скикки стали Арсен Согомонян и Канг Ванг соотвественно. Особенно последний снискал благосклонный прием у публики своими мягчайшим тембром и звонкими верхами!
И, конечно, этот обзор был бы неполон, если бы я не сказал несколько слов о Виолетте Урмане, которую мне до сих пор не доводилось слышать вживую, а лишь с записях. С каким удовольствием я послушал бы её Ульрику или Аззучену! Партия принчипессы всё же коротка, а Зиты и того короче. И всё же до каких мурашек пробирает этот низкий, полный обертонов голос!
Меня еще поразило с какой легкостью, придя за час, нам удалось взять билеты на стоячие места за какие-то 15 евро (были и дешевле!). Искусство может быть в шаге. Оно не должно прятаться за высокими как забор ценами по принципу прочь, непосвященные.
Глянув программу на следующие месяцы разбежались глаза. Как хотелось бы жить в этом городе и иметь возможность соприкасаться с этим высоко держащим марку храмом оперного искусства чаще и чаще...
Выходные в любимой Вене со старинными друзьями, несмотря на сопутствующие тяжелые обстоятельства - легкое недомогание, невыносимая жара, недосып - вернули меня за шкирку обратно в жизнь, откуда я было со смертью бабушки выпал. Меня будто снова включили в розетку при виде знакомых улиц, дворцов, картин, при звуках дорогих нетелефонных голосов. Может быть у меня будет время черкануть подробнее - например, как мы заглянули в Шенбрунн, где гуляли с Петрой в свадебном мини-путешествии в январе 2010 года... Боже, сколько воды утекло с тех пор! Сколько похорон! Сколько виражей судьбы, взлётов и падений! А Wien bleibt Wien...
Утром мы выехали из турбазы Кубайка на трассу Абаза – Ак-Довурак. Цель: добраться до Саянского перевала, он находится высоте 2214 метров над уровнем моря.
Протяженность трассы составляет 250 километров. Расстояние от Абазы до Кубайки – 55 км. От нее до Саянского перевала 95 км. А дальше начинается другая республика, до тувинского города Ак-Довурак еще 100км.
Собирался восстанавливать порушенный в поездке сон, но тут нагрянула страшная жара, до 40 градусов. Сегодня спал три часа. Посмотрим,
Волей случая занесло нас в далекий уголок Таштыпского района Хакасии. Туда, где отсутствуют блага цивилизации. Место это называется Кубайка. Для нас она дикая, потому что не привыкли обитать в таких условиях. Без света (он только днем, от солнечных батарей), безо всяких удобств. Без ванны, без горячей воды, без связи.
Первые жители назвали этот поселок именем охотника Кубайки. Вначале это была таежная заимка. В 30-60-х годах прошлого ХХ столетия этот отдаленный горный район был развитой и густонаселенной территорией. Здесь располагались золотые прииски Абаканского приискового управления, лесозаготовительные участки Таштыпского леспромхоза, геологоразведочные партии.