Интересная вещь. Я близких по годам незнакомцев вижу как годящихся мне в отцы.

Мой стиль жизни - трагический оптимизм.

И третье. Как хорошо, что все мотоциклисты когда-нибудь умрут.

Удержавшись написать один раз о сделанном "дурном", удержавшись второй, третий и дождавшись дня, в котором схлопнулись все последствия "дурного" так, что "дурное" теперь может называться только взрывом интенций, приведшим к превосходному результату, понимаешь: ты всё сделал правильно. И не прав ты был только в одном - что называл то, что сделал, дурным. Если оно не просто схлопнулось, но и уже через три дня стало превосходным.

О важном. О девушках с двойным подбородком. Потому что на всякую ерунду времени нет.

Одну я заметил в пятницу в "Европолисе", а через какое-то время увидел и другую. Это большая редкость, как можно было об этом забыть. Я стал выделять их из толпы. Мне несколько раз повезло. Я нашёл себе развлечение в тот день, когда моя сезонная, или экзистенциальная, или любовная (а скорее, всё это вместе) тревожность достигла пика. Я смотрел на посетителей ТЦ изо всех сил. Я думал о том, как же спастись от них. И каково было бы, например, писателю гулять здесь и угадывать в лицах, кто мог бы быть его читателем. Или читательницей, не понимаю, зачем здесь это уточнение. Я думал о том, что, наверное, хорошо не заниматься писательством, чтобы не загружаться такими мыслями. Потому что почти никто здесь уже не говорит на языке, на котором говоришь ты.

Но мне, как я уже сказал, повезло. Я не продемонстрировал своего превосходства над всеми. И, наоборот, не почувствовал себя лишним. Потому что существуют они - девушки с двойным подбородком. Они заставили меня снова поверить в женщин. В людей. В читателей.

И это при том, что мне давно уже не нравятся девушки как таковые - они стали для меня все на одно лицо, эстетически и эротически я привязан к женщинам просто разве что чуть помладше. Но теперь я вспомнил, что есть исключение. К таким девушкам с двойным подбородком я не отношусь как к детям. Они носительницы какой-то тайны. В них есть в конце концов что-то библейское.

В этой выпуклости не сытое самодольство, но как бы выплеснутая природой надменность самки. А ещё мне кажется, что это знак сладострастия.

В сущности, я всегда любовался этой припухлостью под девичьим подбородком, да и женским, конечно, тоже. Если я прикасаюсь к этому нежнейшему участку, то только чтобы вскользь провести по нему тыльной стороной кисти. Я не просто считаю этот участок нежнейшим. Пусть другие мужчины превозносят все известные женские прелести - я горячо предан этой эманации.

Я не знаю, что вообще это может быть. Обладательницы двойного подбородка совершенно необязательно склонны к полноте. Может, это рецидив щитовидки. Не знаю, не разбираюсь в медицине и желаю видеть во всём, что мне нравится, только хорошее. Пусть и странное. Но выделяющее из общей среды. Как тот самый физический недостаток, о котором говорит Лени в романе "Процесс" Кафки. 

Целая охапка дурных весенних снов. Это просто вакханалия в духе Босха.

В одном из них малозначимая коллега сообщает мне, что в производственной переписке теперь запрещены смайлики. Запрет установлен на самом высоком уровне и не коснётся только тех, у кого член 50 см. Внезапно она останавливается (мы идём по коридору офиса) и, резко повернув ко мне лицо и при этом отведя глаза куда-то в сторону, спрашивает: "У тебя ведь не 50 см?" - тоном безучастным и исключающим положительный ответ. Кто ей дал, чёрт возьми, такие полномочия, думаю я. 

Потом снилось, что женщины теперь ходят совсем без низа. Но только у моей там всё красиво, а у других топорщатся заросли, зачастую рыжие.

Другой сон с системной ревностью, то есть серийный ревнивый сон, я описывал недавно. Этим описанием я хотел прервать эту мучительную серию (притом что дневное моё сознание почти никогда не допускает ревности). И чего я добился? Опрокидывания тяги.

И уже минувшей ночью мне приснилась, наоборот, её ревность ко мне. В этом сне было много босховского бреда. В частности, я проснулся в чужом номере и в чужой кровати, потом сновал по коридорам отеля, потом участвовал в трапезе за очень длинным столом с длинными блюдами, потом разбивал ногами прозрачный лёд, под которым проплыл ещё живой человек, а потом появилась и как-то закрепилась за мной, как это бывает в снах, чужая в чёрных колготках. И что же? Я иду с этой чужой под руку, защищая её от водосточных труб. Потому что мы идём так быстро, что эти трубы пролетают в сантиметрах от нас. Но от компании, движущейся впереди, отделяется моя. И поравнявшись с нами, тоже берёт меня под руку и, опустив голову, что-то говорит мне. Заставляя меня наклониться ближе к себе, она таким образом демонстрирует перед этой чужой свою власть надо мной. И т.д.

«Я хожу в осенних высоких ботинках, обтрёпанных джинсах, в чёрном пальто с прожжённым сигаретой обшлагом. Как все Водолеи, никогда не ношу с собой зонт, имею штормовой характер и привычку принимать молниеносные решения. У меня в карманах бреши, но это нравится отдельным женщинам. Курю “Яву” в мягкой пачке, правда, в заначке есть доминиканская сигара». Так – или почти так – я писал во времена, когда осваивал стиль гонзо и вообще упивался грязным реализмом. У меня даже не было водительских прав, настолько я был безответственен.

Поэтому и обходил стороной ялтинский дом хорошего мальчика Чехова. В каком же году посетил его наконец? Да недавно совсем. Лет шесть назад. До наводнения совершенно точно. Экскурсию вела красивая немолодая дама с отчеством Адольфовна. В ажурной шляпке. Наверное, я первым выскочил из особняка, там было сумрачно и душно. Но и в саду слышался шум города. Я почти испытывал к нему зависть, смотря на деревья, которые посадил он.

Чехов окончательно бросил курить в марте 1894 года.

За год до этого он писал своему другу архитектору Шехтелю: «Дорогой Франц Иосипович, можете себе представить, я курю сигары. Бросил в прошлом году табак и папиросы и курю сигары. Нахожу, что это гораздо вкуснее, здоровее и чистоплотнее, хотя и дороже».

В этом же году он свёл курение до одной сигары в сутки.

Наконец, он пишет А.С.Суворину: «После того как я совершенно бросил курить, у меня уже не бывает мрачного и тревожного настроения».

Приноровился тут разгребать или в упор не видеть рекламу.

Как же это всё, в чём я сейчас пишу, доплыло до нашего времени? Уму непостижимо. Оно пережило ЖЖ. А теперь победило фб и инсту (по крайней мере в моём отдельно взятом случае). Оно вернулось. И не просто в том же убогом, но и в усиленно убогом (т.е. уёбищном, сказал бы покойный ГУВХ) виде. Это же дно сервиса. Дикси соцсетей. Или здесь нельзя так борзо? Ладно. Но мне-то, наверное, можно.

Зато здесь всё ещё пишут тексты. Порой занимательные.

И всегда уютно. Даже за рекламными баннерами. И здесь стабильность. Мне, человеку избегающего поведения, прямо хорошо здесь постучать по клавишам, лишь бы только не чахнуть над своим эссе. 

Это эссе о Кафке, о котором пишу в сущности потому, что, возможно, я однолюб такой же зацикленный невротик.

Конечно, он мне давно приелся. Но ведь сделался же мне другом, как я выше говорил. Точнее, я ему сделался, но какая разница.

Я открываю его на любом месте и пытаюсь что-то в нём понять. Конечно, только отдельные немецкие слова и фразы мне известны, а так я читаю его на русском, поэтому иногда вопросительно смотрю на переводчика. Опять же лучше сказать, я смотрю на него сквозь переводчика.

В принципе он писал так, чтобы сбить с толку всех. Мне это абсолютно понятно. 

Не всех интерпретаторов, а абсолютно всех. В авантюризме он превзошёл бы Казанову, вот что я хотел бы до вас донести. Это был образцовый авантюризм. "Вы читали о бегстве Казановы?" - спрашивал он у кого-то из своих корреспондентов. Не помню у кого. Мне как его другу легко вообразить, что у меня.

Потому что хорошо помню, как в начале этого века, в ненастный пьянящий весенний день, я подобрал книгу без обложки на помойке в одном из московских дворов. И принялся читать её, лишь на середине поняв, что это была та самая история бегства, о которой спрашивал Кафка. Я жил тогда очень непросто. Сам был, можно сказать, в бегах. И благодаря Кафке познакомился с одной из самых захватывающих историй, украсивших мою входящую в пике жизнь. В иные моменты судьбу читаешь по литературе.