И, как смешно,
Это убьет и тебя и меня
Даже если подержимся за руку,
Поцелуемся.
Решетка, холодный бетон, земля
Выше не выпрыгнуть.
А так то казалось что деньги,
Белье от викториас сикрет
Должны решать.
Коридорный идет поп прогону.
Чаю бы, чаю,
И немножко свободы.
И можно будет никогда не вспоминать
Твои счастливые ладошки.
Лишь кошки
Глядят на замочную скважину
Не в силах дотянуться
Придет ли наш ласковый
Погладит ли, подержит в руке ли лапку
Позовет ли ласковым голосом?
Тихо.
И никому и никогда не объяснят
Ничего
Все эти ряды крестов.
Эти обрывки выцветших
Камуфлированных
Штанов.
Фотографии в касках,
Где не видно глаз,
Потому что их прячут -
Они ослепшие и огромные, как у сов.
И остается лишь камень,
Под которым остов
От стыда или скромности,
Будто бы прячется
Под остов.
Наше молчание рушит миры.
Убивает ребенка, отца,
Бабушку, дедушку, мать.
Стрелка часов не отправляется спать,
Время идет.
Мы убиваем солдата,
Ежика, кошку, собаку, лягушку.
Фашисты или же коммунисты,
Галлы или карфагеняне.
Убиваем ребенка, в этот раз вместе с няней
Морозно черны бинты,
Хочется спать, спать, пить.
Но мы, как не пришедший пока что в себя котенок,
Слепыми глазами и теплым носом тычемся:
Как повернуть, куда выстрелить, как убить?
Тьма залепила нам рты.
Мы молчим, оловянный солдатик плавится,
Время орет, вместо "мы" остается чувство дыры
В пространстве морали, но нам это не интересно.
Наше молчание рушит миры.
Ну а дети... Дети далее умирают.
Женя Беркович:
"То ли новостей перебрал,
То ли вина в обед,
Только ночью к Сергею пришёл его воевавший дед.
Сел на икеевскую табуретку, спиной заслоняя двор
За окном. У меня, говорит, к тебе,
Сереженька, разговор.
Не мог бы ты, дорогой мой, любимый внук,
Никогда, ничего не писать обо мне в фейсбук?
Ни в каком контексте, ни с буквой зэт, ни без буквы зэт,
Просто возьми и не делай этого, просит дед.
Никаких побед моим именем,
Вообще никаких побед.
Так же, он продолжает, я был бы рад,
Если бы ты не носил меня на парад,
Я прошу тебя очень, (и делает так рукой),
Мне не нужен полк,
Ни бессмертный, ни смертный, Сереженька, никакой.
Отпусти меня на покой, Серёжа,
Я заслужил покой.
Да, я знаю, что ты трудяга, умница, либерал,
Ты все это не выбирал,
Но ведь я-то тоже не выбирал!
Мы прожили жизнь,
Тяжелую и одну.
Можно мы больше не будем
Иллюстрировать вам войну?
Мы уже все, ребята,
Нас забрала земля.
Можно вы как-то сами.
Как-то уже с нуля.
Не нужна нам ни ваша гордость,
Ни ваш потаённый стыд.
Я прошу тебя, сделай так,
Чтоб я был наконец забыт.
Но ведь я забуду, как в русском музее
Мы искали девятый вал,
Как я проснулся мокрый,
А ты меня одевал,
Как читали Пришвина,
Как искали в атласе полюса,
Как ты мне объяснял, почему на небе
Такая белая полоса
За любым самолетом,
Как подарил мне
Увеличительное стекло…
Ничего, отвечает дед,
Исчезая.
Тебе ведь и это не помогло".
Говорит Господь: «А я тебе не рад.
Ничего не знаю, топай прямо в ад.
Ревущий зов к наслаждению,
Тьма сладкая, вяжущая, сворачивающая кровь.
Вопящая
Поглоти меня, о, поглоти меня!
Орущая
Сатурн! Сатурн! И тайное имя...
Герметические жрецы со свернутой шеей,
Потому что не знали куда смотреть
(Выше - то же, что ниже).
Крик ночной птицы на перекрестке,
Капель в лесу,
Эти елки я обрезал чтобы набрать лапник для похорон, а теперь
Они вернулись
И рады
Пушатся, растут
В безсветье колют руки.
Как алтари, как алтари
Как железные лезвия
Как взгляд твой
Ты - время, ты - горе
Ты - болезнь моя
И напасти вкус
На разрезанном языке
О, посмотри на меня
Разве не пленник я
Так же как ты, в цепях
В коже своей, дурной
Черный кунжут и шерсть
Кровь и кусочки шкур
Сгорающие в огне
Слышишь ли ты слова
Таящиеся во мне
Слышишь.
Ты-время, ты-цепи, железо, земля, старик
Прости меня, господи, я пока еще не привык
Болезнь, жатва, чудовище, власть
Посреди красных песков ты готовишь снасть
Черное зеркало вместо ступни,
Кого ты будешь ловить?
Я знаю, я знаю, я знаю.
Песок на зубах, очень хочется пить,
Но я не осмелюсь пока не увижу знака.
Сигиллы вспыхивают в низком облаке,
Но я не верю, не верю,
Возьми меня за руку и проведи в мой сон
Отец отцов Сатурн, отец отцов Сатурн
Хранитель камня, земли и погребальных урн
Холодный сухой черный бог седьмого дня
Вот и узнал о тебе еще кто-то, да
Короток вечерок
А договор велик
А разговор
Разговор, старик
Если позволишь, то нескончаем
Как любой конец в идеале
Не чаем.
Но знаем тобой, о великий.
Ну так а что еще надо?
Вот и окажется, что луна
Важнее всех этих страданий и песен.
И сны, и сны!
И все, что чувствуешь после сна
Укладывается в простейшее "не интересен".
Кошачья миска покрыта росой,
Какие-то маргаритки высвечены фонарем у крылечка -
Вот и все что мы знаем, что видим.
Все что дальше-луна, ком в горле.
Куда мне идти, если повсюду тьма?
Казалось, в чужих воспоминаньях, можно жить бесконечно,
И даже не жить.
Но вот и они закончились.
Но я еще жив, жив! Уродливым когтем
Срываю обертки, крышки, бумажные этикетки.
Стараюсь не убивать червей
Боготворю лягушек
Кормлю редкую кошку.
Но чаще все-таки себя.
Кошка меня боится.
Тьма отказывается брать мое сердце в ладошку.
Остались только сны,
Молитвы, если б было можно,
Вино по акции,
Тоска. Тоска?
Тоскует ли больной неизлечимо
Вдруг осознавший срок
Что это за сочувствие себе, смола?
Смола смерти, вот что такое жизнь.
Какие-то маргаритки,
Кошачья миска покрывается росою,
Луна, дурные сны.
Вот жизнь.
Кажется приятным обзываться потерянной перчаткой, особенно дамской. Они не в пример изящнее.
Однако, что происходит с этими перчатками дальше, чуть позже того мгновения, когда вы заметили их лежащими на мраморах возле кассы метрополитена?
А дальше они они становятся просто никому не подходящей перчаткой.
Вполне вероятно, что именно поэтому их и не поднимают.
Неподходящие вещи без особого шика - становятся ненужными гораздо раньше сокурсников.
Чао, Кьяра!
Пахну как мамины духи!
это каддиш ятом, каддиш ятом, каддиш
ййит гадал
вьйит кадаш
шмэ
раба
Я так люблю вас что...
Хотя, начнем с начала.
Бегущая за поездом собака
Вас любит.
Камни на ваших запястьях
Вас любят.
Солнце вас любит, о, sol invictus!
И за любовь свою несут дары, не так ли?
Солнце ласкает,
Окрашивает вас бронзой.
Камни на ваших руках покоятся
Сытые вами, помнящие все песни.
Собака, та по дороге за поездом сточит лапы
Заплатит кровью и жизнью.
А я люблю вас так страшно,
И нечего вам предложить.
Разве что, поделиться ужасом.
О попробуйте, но аккуратно.
Он горек. Я горек. Он горек.
Сладки мои речи, и может ли быть иначе?
Голос из бочки наполненной медом, может ли вас обидеть?
Но когда я смотрю как вы идете,
Что от меня остается?
Как удержаться и не сказать вам, как вы красивы?
Хотел бы стать солнцем, но солнца не терпят пятен.
Хотел бы стать камнем, но едва ли мне хватит воли.
Собакою - можно, но ведь и собаки смертны.
Пробуйте. Горько. Не больно, не страшно.
Лишь горечью мясо предателей
Отлично от человечины.
Стихи |
Дневник Черновик |
Дмитрий Раскин
***
Идущие в сумерках
По пути, которого нет.
На мерцание света,
которого нет.
Вдохновленные
Откровеньями, которых нет.
Удрученные
Мудростью, которой нет –
Немыслимость равенства нашего
Бытию и вообще вещам.
Обольщающиеся,
Если уже не на свой,
Не на собственный,
Так насчет бездны...
***
Видеть трепет
листа последнего –
как вот только удержался.
Слушать гул
Громадного,
Безмолвного пространства,
что оставлено
птицами,
светом.
Светом и Богом,
Вкус поздней осени.
***
Невыразимое только
имеет смысл.
Заклеившие небытие обоями,
Мы доросли уже,
чтоб увидеть
комизм своего страдания.
вечерняя прогулка с собакой
Хлопья снега в лицо
большие, тяжелые, мокрые. Сквозь
это все
фонари и окна –
бытие.
Эта сама собой разумеющаяся,
даром данная
чистота бытия...
Мой пес
уже наигрался, сел,
громадный, тяжеловесный.
Смотрит мне в глаза...
Жаль, конечно же,
все-таки жаль,
что жизнь не имеет смысла.
Пусть так, наверно, и должно
за ради свободы
или чего там...
***
Видишь, я жив. Отчего? Не убывают ни детство,
Ни грядущее. В сердце моем возникает
Сверхсчетное бытие.
Р.М. Рильке
Звезды – бессчетное множество окон.
Звезды – бессчетное множество глаз.
Космос, вперившийся в нас
или Хаос.
В нас ли,
сквозь нас,
мимо нас.
Значит, нам
ни-че-го не надо.
На свободу выпустили
достижимое наше,
Недостижимое.
Наше Бытие и наше Ничто.
Мы затмеваем в них все же –
Пусть даже
это и есть их бытие...
будто ладошка,
будто спазмы натруженной
мышцы сердечной
разжались.
Как жесток
ветер вселенский.
Замерзают на нем наши слезы.
Край бытия.
Что бытие? Только собственный край,
что повсюду,
Он больше бытия.
Мы, забывая об этом,
узнать ли, припомнить не можем судьбы.
Так безысходно, бездонно, бездомно бытие.
Каплю нежности, что
нам как будто дарована
разве сквозь сумерки нам пронести?
Разве нам удержать
то мгновение наше,
что вроде бы глубже,
чем Время?
Наш удел – пригубить.
Как мы все же виновны.
Холод неба,
пространства
мы тянем губами –
сухими губами.
Что бытие?
Только собственный край.
Край везде.
Центр – нигде. Что еще,
чем еще возразить нам абсурду
и холоду, ужасу липкому,
пустоте и нелепице жизни...
Чем нам искупить
Озарение наше
и обладание наше,
последнего, право, немного
и первого тоже немного...
Истины наши из слов –
Умирают, рождаются в слове.
Слова,
пусть доподлинны, но
Это все же не суть,
пусть порой увлекательней сути.
А суть,
та последняя
та глубинная самая, чье
пространство – безмолвие,
воздух,
разверзлая вещь,
что в мгновенье своем больше мысли о вещи –
Она лишь реальна.
Жизнь, чья сила в повторе,
занудном повторе.
Мы обставляем себя, как квартиру
безделушками всякими Духа,
и совесть свою
здесь стремимся задобрить страданьем,
нашим страданьем.
Как сладко
взять утешительный приз метафизики.
Сущее ростом с ночь –
это может быть тоже за ради
той сути –
Сущее знает, ему не достать.
Мерзлый город.
Женщина.
Отсвет
на прекрасном усталом лице.
Где-то сверху случайного звука застылость.
Что мы?
Да как раз ничего –
Что-то даже было бытием.
А счастья просить?
Или хотя бы тепла...
Как в мелочах мы бываем бездарны.
Точно также почти
как и в главном.
Сколько всяческих смыслов
на нас наросло,
налипло за жизнь.
Что Бытие?
С отвесного края Бытия
прыжок в Ничто,
чтобы быть (!?)
Стать собою – Бытием (!?)
попытаться хотя бы...
Чтоб выхватить
Ничто
у Ничто (?),
умножая немыслимо непостижимое.
Или просто прыжок в Ничто?
Но Бытие наверное больше,
заведомо больше
своего становленья.
Зачем?
Зачем непосильное?
Искаженность, забвение это зачем?
И мы,
мы здесь причем?
Непричем.
И потому сопричастны.
Все наше.
Все в нас –
Не имеет вообще
для тех кто с содроганием представляет Новогоднюю Ночь с фильмом "С легким паром" и с галереей эстрадных певцов которых целый год итак приходилось поневоле смотреть на экране в течении десятилетий - для тех предлагается несколько фильмов... последний из них я закончил только что - он называется "КАК я был ЮВЕЛИРОМ"... с Новым Годом! приятного просмотра...
Дрожим, зарывшись в капюшоны,
как воробьи на мерзлых ветках
и ждем подачи теплых клеток,
заполнив зимние перроны.
Скорей бы!... Будничное утро
тревожит закопченным небом,
все застилая колким снегом -
заиндевевшим перламутром.
Так хочется в тепло, домой!
И оживают вдруг сомненья
в необходимости скольженья
по рельсам, выбранным судьбой.
Планета в вечности замкнула свой виток
В безбрежности непознанной Вселенной,
Где времени и жизни есть исток,
Сокрытый Божьей тайной сокровенной.
И снова будет солнечным восток,
И день, и ночь в порядке неизменном,
И детский смех, и старость в мраке тлена,
И хлеба робкий полевой росток.
Не повторится лишь любовь одна,
Как вечный лёд осталась холодна,
Последней, безнадёжной, безответной.
Но странный этот холод, Натали,
И всё равно любовь в душе горит
И согревает душу в жизни этой.
Сеет в народ сомнения,
Надписями, Матвиенко.
Каждый, ведь несомненно,
«СОСУли…» поймет неверно.
Знаки вопроса расставит
Задумается над Единым
И скажет: А кто же правит?
И почему, так мило,
Надписи сие рисует,
С сарказмом над быдлом -народом,
И всех , нас, так пломбирует
В «сосули» и прочих уродов?!
-Путин, будь осторожней!
Здесь явный призыв к экстремизму
«СОСУли» - бьет в мозг и гложет:
-Сосу?! Ну, пиз*ец Единству!!!
[360x235]
Подарите мне мандалу - время мечтать,
обращаясь травой или жертвенным дымом.
По тропе в ниоткуда ведет благодать,
медитируя вечным божественным гимном.
Научите цветам и узорам любви -
самой искренней, светлой, бескрайней.
Начертайте созвездия "чистой" земли -
я по ним вознесусь в колеснице сакральной.
Мне в дворцовом саду шелестеть ветерком,
серебриться волною у стоп совершенных,
опадать на стезях белоснежным цветком -
Укажите мне путь - я один из блаженных.
Настроение сейчас - праздничное
Снова влюбиться...
Любовь.Любовь меня тревожит
Любовь и плачет и зовет ...
Любовь сильна.Любовь все может
Любовь всегда тебя найдет ...
Полюбишь.Любовь тебя найдет
Снова звонишь.Когда я нужен...
И просишь... И к себе зовешь
Ты красива и все можешь ...
Меня целуешь и поешь ...
И меня поймешь.Любовь поймешь
Любовь.Любовь вчера твердила
Смеялась и к себе звала...
Поцелуи...Радости дарила...
Красивой...Нежной ты была ...
Любила и моей была.Моей была
Рукою гладишь мои губы ...
И смотришь ласково в глаза...
Просишь.Скажи.Что любишь ...
Сейчас.Сегодня и всегда ...
Что любил меня тогда ...
Любил меня всегда ...
Снова влюбиться ...
С волей проститься ...
Тебя целовать ...
И любви напиться ...
Твоей любви напиться ...
Иван Звенигородский-VMD-IVAN-SZ.Написано 20 декабря 2010 г. в формате VMD
[176x220]
[600x391]
Планета в вечности замкнула свой виток
В безбрежности непознанной Вселенной,
Где времени и жизни есть исток,
Сокрытый Божьей тайной сокровенной.
И снова будет солнечным восток,
И день, и ночь в порядке неизменном,
И детский смех, и старость в мраке тлена,
И хлеба робкий полевой росток.
Не повторится лишь любовь одна,
Как вечный лёд осталась холодна,
Последней, безнадёжной, безответной.
Но странный этот холод, Натали,
И всё равно любовь в душе горит
И согревает душу в жизни этой.
Когда планета завершает путь,
Но, подчиняясь мировым законам,
Летит, орбиту чтобы вновь замкнуть
По зодиаку в космосе бездонном.
И в этот миг вновь постигаешь суть
Того, что вместе с новогодним звоном
Уходит год, который не вернуть,
И сердце отзовётся тихим стоном.
В беспечном блеске праздничных огней
С тоской поймешь, что есть предел у дней,
С крыла судьбы стекающих неслышно.
Их ничего дороже в мире нет
Всё остальное - суета сует
И жизнь одна дарована Всевышним.