И, как смешно,
Это убьет и тебя и меня
Даже если подержимся за руку,
Поцелуемся.
Решетка, холодный бетон, земля
Выше не выпрыгнуть.
А так то казалось что деньги,
Белье от викториас сикрет
Должны решать.
Коридорный идет поп прогону.
Чаю бы, чаю,
И немножко свободы.
И можно будет никогда не вспоминать
Твои счастливые ладошки.
Лишь кошки
Глядят на замочную скважину
Не в силах дотянуться
Придет ли наш ласковый
Погладит ли, подержит в руке ли лапку
Позовет ли ласковым голосом?
Тихо.
И никому и никогда не объяснят
Ничего
Все эти ряды крестов.
Эти обрывки выцветших
Камуфлированных
Штанов.
Фотографии в касках,
Где не видно глаз,
Потому что их прячут -
Они ослепшие и огромные, как у сов.
И остается лишь камень,
Под которым остов
От стыда или скромности,
Будто бы прячется
Под остов.
Наше молчание рушит миры.
Убивает ребенка, отца,
Бабушку, дедушку, мать.
Стрелка часов не отправляется спать,
Время идет.
Мы убиваем солдата,
Ежика, кошку, собаку, лягушку.
Фашисты или же коммунисты,
Галлы или карфагеняне.
Убиваем ребенка, в этот раз вместе с няней
Морозно черны бинты,
Хочется спать, спать, пить.
Но мы, как не пришедший пока что в себя котенок,
Слепыми глазами и теплым носом тычемся:
Как повернуть, куда выстрелить, как убить?
Тьма залепила нам рты.
Мы молчим, оловянный солдатик плавится,
Время орет, вместо "мы" остается чувство дыры
В пространстве морали, но нам это не интересно.
Наше молчание рушит миры.
Ну а дети... Дети далее умирают.
Женя Беркович:
"То ли новостей перебрал,
То ли вина в обед,
Только ночью к Сергею пришёл его воевавший дед.
Сел на икеевскую табуретку, спиной заслоняя двор
За окном. У меня, говорит, к тебе,
Сереженька, разговор.
Не мог бы ты, дорогой мой, любимый внук,
Никогда, ничего не писать обо мне в фейсбук?
Ни в каком контексте, ни с буквой зэт, ни без буквы зэт,
Просто возьми и не делай этого, просит дед.
Никаких побед моим именем,
Вообще никаких побед.
Так же, он продолжает, я был бы рад,
Если бы ты не носил меня на парад,
Я прошу тебя очень, (и делает так рукой),
Мне не нужен полк,
Ни бессмертный, ни смертный, Сереженька, никакой.
Отпусти меня на покой, Серёжа,
Я заслужил покой.
Да, я знаю, что ты трудяга, умница, либерал,
Ты все это не выбирал,
Но ведь я-то тоже не выбирал!
Мы прожили жизнь,
Тяжелую и одну.
Можно мы больше не будем
Иллюстрировать вам войну?
Мы уже все, ребята,
Нас забрала земля.
Можно вы как-то сами.
Как-то уже с нуля.
Не нужна нам ни ваша гордость,
Ни ваш потаённый стыд.
Я прошу тебя, сделай так,
Чтоб я был наконец забыт.
Но ведь я забуду, как в русском музее
Мы искали девятый вал,
Как я проснулся мокрый,
А ты меня одевал,
Как читали Пришвина,
Как искали в атласе полюса,
Как ты мне объяснял, почему на небе
Такая белая полоса
За любым самолетом,
Как подарил мне
Увеличительное стекло…
Ничего, отвечает дед,
Исчезая.
Тебе ведь и это не помогло".
Говорит Господь: «А я тебе не рад.
Ничего не знаю, топай прямо в ад.
Ревущий зов к наслаждению,
Тьма сладкая, вяжущая, сворачивающая кровь.
Вопящая
Поглоти меня, о, поглоти меня!
Орущая
Сатурн! Сатурн! И тайное имя...
Герметические жрецы со свернутой шеей,
Потому что не знали куда смотреть
(Выше - то же, что ниже).
Крик ночной птицы на перекрестке,
Капель в лесу,
Эти елки я обрезал чтобы набрать лапник для похорон, а теперь
Они вернулись
И рады
Пушатся, растут
В безсветье колют руки.
Как алтари, как алтари
Как железные лезвия
Как взгляд твой
Ты - время, ты - горе
Ты - болезнь моя
И напасти вкус
На разрезанном языке
О, посмотри на меня
Разве не пленник я
Так же как ты, в цепях
В коже своей, дурной
Черный кунжут и шерсть
Кровь и кусочки шкур
Сгорающие в огне
Слышишь ли ты слова
Таящиеся во мне
Слышишь.
Ты-время, ты-цепи, железо, земля, старик
Прости меня, господи, я пока еще не привык
Болезнь, жатва, чудовище, власть
Посреди красных песков ты готовишь снасть
Черное зеркало вместо ступни,
Кого ты будешь ловить?
Я знаю, я знаю, я знаю.
Песок на зубах, очень хочется пить,
Но я не осмелюсь пока не увижу знака.
Сигиллы вспыхивают в низком облаке,
Но я не верю, не верю,
Возьми меня за руку и проведи в мой сон
Отец отцов Сатурн, отец отцов Сатурн
Хранитель камня, земли и погребальных урн
Холодный сухой черный бог седьмого дня
Вот и узнал о тебе еще кто-то, да
Короток вечерок
А договор велик
А разговор
Разговор, старик
Если позволишь, то нескончаем
Как любой конец в идеале
Не чаем.
Но знаем тобой, о великий.
Ну так а что еще надо?
Вот и окажется, что луна
Важнее всех этих страданий и песен.
И сны, и сны!
И все, что чувствуешь после сна
Укладывается в простейшее "не интересен".
Кошачья миска покрыта росой,
Какие-то маргаритки высвечены фонарем у крылечка -
Вот и все что мы знаем, что видим.
Все что дальше-луна, ком в горле.
Куда мне идти, если повсюду тьма?
Казалось, в чужих воспоминаньях, можно жить бесконечно,
И даже не жить.
Но вот и они закончились.
Но я еще жив, жив! Уродливым когтем
Срываю обертки, крышки, бумажные этикетки.
Стараюсь не убивать червей
Боготворю лягушек
Кормлю редкую кошку.
Но чаще все-таки себя.
Кошка меня боится.
Тьма отказывается брать мое сердце в ладошку.
Остались только сны,
Молитвы, если б было можно,
Вино по акции,
Тоска. Тоска?
Тоскует ли больной неизлечимо
Вдруг осознавший срок
Что это за сочувствие себе, смола?
Смола смерти, вот что такое жизнь.
Какие-то маргаритки,
Кошачья миска покрывается росою,
Луна, дурные сны.
Вот жизнь.
Кажется приятным обзываться потерянной перчаткой, особенно дамской. Они не в пример изящнее.
Однако, что происходит с этими перчатками дальше, чуть позже того мгновения, когда вы заметили их лежащими на мраморах возле кассы метрополитена?
А дальше они они становятся просто никому не подходящей перчаткой.
Вполне вероятно, что именно поэтому их и не поднимают.
Неподходящие вещи без особого шика - становятся ненужными гораздо раньше сокурсников.
Чао, Кьяра!
Пахну как мамины духи!
это каддиш ятом, каддиш ятом, каддиш
ййит гадал
вьйит кадаш
шмэ
раба
Я так люблю вас что...
Хотя, начнем с начала.
Бегущая за поездом собака
Вас любит.
Камни на ваших запястьях
Вас любят.
Солнце вас любит, о, sol invictus!
И за любовь свою несут дары, не так ли?
Солнце ласкает,
Окрашивает вас бронзой.
Камни на ваших руках покоятся
Сытые вами, помнящие все песни.
Собака, та по дороге за поездом сточит лапы
Заплатит кровью и жизнью.
А я люблю вас так страшно,
И нечего вам предложить.
Разве что, поделиться ужасом.
О попробуйте, но аккуратно.
Он горек. Я горек. Он горек.
Сладки мои речи, и может ли быть иначе?
Голос из бочки наполненной медом, может ли вас обидеть?
Но когда я смотрю как вы идете,
Что от меня остается?
Как удержаться и не сказать вам, как вы красивы?
Хотел бы стать солнцем, но солнца не терпят пятен.
Хотел бы стать камнем, но едва ли мне хватит воли.
Собакою - можно, но ведь и собаки смертны.
Пробуйте. Горько. Не больно, не страшно.
Лишь горечью мясо предателей
Отлично от человечины.
Опять невозможность заплакать, молчание, молчание, молчание.
20 минут до того как инъекция начинает действовать, и я стану еще тупее и неповоротливее.
Зато не пачкаю стены и матрас кровью.
Да.
Что ж, не думал, не гадал специально... Но идея родилась внезапно, и вот - новый (выходит, уже традиционный) иронично-сатирический стишок на Новый Год. Возможно, немного злее, чем раньше. Но злободневно, и кому-то окажется почти так же понятно, как и мне.
Читать мой "пудинг" лучше ритмично, чуть отрывисто, иногда торопясь вперёд, но останавливаясь, и, отдышавшись, завершать - словно глотая кусок. С настроением чуть грустящего клоуна и чёрной иронией персонажей Black Books. За что отдельное спасибо Дилану Морану и квестовой игре The Whispered World - за вдохновение.
Пуди-Н.Г.
Нет. Не надо желать. Ничего.
Я устал от пустой болтовни.
Подарите мне пудинг – он лучше всего:
Всей удачи, здоровья, любви.
Я не против молчания и тишины…
В новогоднюю ночь разжигают костры
В небесах… искры снега мешают мне спать
Хоть за пудингом время смогу скоротать.
Пудинг разный бывает. Горящий, цветной…
Кровяной, мозговой, кокаиновый… мой
Сверху носом морозного деда украшен,
Снежной девы пропитан утробной водой.
Перемолотый кролик, немного гвоздики,
Полбутылки шартреза и детские крики,
Полкило запятых, иудейский венок…
Всё, что за год скопилось, пойдёт ему впрок.
Я не против страдания и наготы…
В новогоднюю ночь маринуйте мечты
В животах… год потратив на опорожненье
Не случившегося, увы, пищеваренья.
Так что нет. Не желайте совсем. Ничего.
Не кричите: «Откройся, Сезам!».
Подарите мне пудинг – он лучше, его
Я хотя бы размажу по Вам…
[показать] - Гэбриел, а ты что-нибудь будешь?
- Лагавулин, двойной, на холмах.
(здесь и далее цитаты из романа "Инкуб" by V.L.Cord)
Существует огромное множество способов "оживить" книжного персонажа. Поселить его в городе на Неве, сделать похожим на одного из своих знакомых, связать его историю с событиями собственной жизни... но это всё общее, глобальное. Главная же изюминка героя, которого любят, за чьей историей с интересом следят - в деталях, простых, но подчёркивающих его характер. И то самое виски, тот дымчатый мальт, что уже несколько веков производится на юге Ислея (Айла) - острове, между Шотландией и Ирландией - наиболее полно отражает главного героя моего романа - Гэбриела Ластморта. Впрочем, как и меня...
[показать] Гэбриел отодвинул чашку и сразу, залпом, выпил стопку анисовой настойки. Поморщившись, потянулся рукой за фляжкой, но был остановлен голосом хозяйки.
- Будешь пить своё «английское пойло» на улице, а со мной то, что предпочитаю я.
Несмотря на тон и резкое выражение винтажной пани - владелицы одного из уютных кафе неподалёку от Биржевой площади (что на Васильевском острове) - этот напиток (Лагавулин) едва ли можно обозвать "пойлом". Однако, ни я, ни Гэбриел не способны принять подобную фразу близко к сердцу. Потому что, действительно, у кого-то данное виски даже вызывает отвращение. И, очевидно, что женственной любительнице сладких ликёров и вишнёвых сигарилл суровый северный дух солёных ветров и торфяных костров, бьющийся в сердце янтарного мальта - совсем не по вкусу. Но вот он - характер. Один предпочитает самбуку, другой - терпкий ром средней выдержки (3-5 лет), третий - шартрез... всегда есть напиток-предпочтение. У личности с характером. Иных даже и не рассматриваю.
Гэбриел задумчиво посмотрел в окно. Его створки были раскрыты, и в мансарду дул прохладный ветер с реки. Город готовился к вечеру. Солнце медленно увядало в объятьях сумеречного тумана белых ночей.
- Приготовить тебе чаю?
- Нет, лучше виски. Просто открой вон тот шкаф и дай мне бутылку.
Если говорить о себе, то в моём списке предпочтений первое место давно уже делят виски и ром (а за ними - вино). Но превыше всех, думаю, как и Гэбриел Ластморт, поставлю Лагавулин, ибо это даже не виски, а нечто особенное, необыкновенное, ставшее именем нарицательным. Именно поэтому, произнося его древнее имя, я сразу вижу героя своего романа. Он стоит на мосту, закутавшись в плащ, и глотает из фляжки ислейский "горящий нектар"... Инкуб... Наблюдатель города белых ночей и шакальих теней... словно волк среди леса безумных волнений. Этот виски, особенно вкупе с неизменным любимчиком Гэбриела - латакиевым табаком - наиболее полно описывают характер моего героя. Так многие в мире не раз говорили и говорят: "Лагавулин - не для всех. Ты либо влюбляешься в него, либо обходишь стороной... с опаской, быть может, презрением. Но неизменно тянешься попробовать вновь. Словно неспособный понять до конца эту странную терпкость и резкость... и мягкость... и волны томления..."
[330x179]P.S.
С лёгким скрипом отворилась вечерняя дверь, выпуская на улицу ароматы ислейских морей, и тёмная фигура в потрёпанном длинном плаще скользнула, словно тень саламандры, в древний уют прикаминного бара и тусклой лампады, над которой завис небольшой паучок, задумавшись над местом для строительства своей паутины. Сонный Якоб, склонившись над полумесяцем журнального стола, сосредоточенно щурил глаза, сдвигая мохнатые брови, преследуя линии строк одной из тех книг, что Иностранец добавил в его скудную библиотеку. Издалека, по обложке и выражению лица хозяина дома, Гэбриел с улыбкой узнал «Степного волка» Германа Гёссе. А увлечённый Якоб так и глотал незнакомые слова и мистические непонятные строки, не замечая ни Иностранца, столь странно любимого им, ни паука, сплетавшего перекрёстки сапфировых нитей.
- Сегодня ваш дом наполнен богатым тоном скалистой Шотландии, хозяин, - Гэбриел улыбнулся, и тут же поначалу испугавшийся Якоб вскочил и бросился к нарушителю барного штиля, чтобы обнять его крепкими, чуть полноватыми руками, и с радостью выкрикнуть:
- Иностранец, черт тебя дери! Где ты был? Я уже устал пить один!
Почти аксиома.
Лучшие люди, которых ты знаешь – те, с кем хочется выпить.
И с кем ты сам готов поделиться чем-то столь же любимым и богатым (по вкусу) как Лагавулин. Потому что напиток, отражающий характер - почти неотделим от тебя: персонажа истории, или реального человека, или того и другого. Выходит, и приглашаешь ты выпить частичку себя...
Поэтому, в завершение своего небольшо очерка, несмотря на то, что не жалую праздник Нового Года, пожелаю вам в его преддверии, чтобы были у вас такие люди, с которыми вы были бы готовы поделиться тем, что
Сегодня целый день был дома. Приходил в себя после бурной ночки. В начала очень тяжелый сет, после копошился с пленками, а после еще и в клуб затащили. Но я рад что пошел. Я рад, что там был ты. Мы уже давно не виделись, я очень соскучился. Недавно смотрел фото. Знаешь что я решил? Мне безумно нравиться твоя улыбка. Сегодня в этом убедился. Спасибо за этот чудесный чай, мне очень понравилось. В следующий раз куплю пирожных. На улице снова тепло и солнечно. Как и мое настроение. Макс (мой кот) по-моему тоже весну почуял, носился целый день по квартире и орал как буд-то певец оперный! Я долго смеялся... Вот так. Наверное все.
Всем привет!
