Он говорил со мной, он снова доводил меня до экстаза словами, гладил меня фразами, а я касалась его мыслей и получала наслаждение от одного факта, что разговариваю с ним... В сырой ночи старый вампир учит молодого охотиться.
[460x681]
[385x640]
Настроение сейчас - унылоВойна обещала быть тяжелой, напряженной и изматывающей, не прекращающейся ни на минуту. Но пока орудия все чаще скрываются за баррикадами штукатурки и щебня, прекращая чертить пылевые штрихи очередей по стенам и улицам. И наступает тишина. Тогда можно погулять по военному городу, превращенному в огромную сеть пещер и ущелий, откуда смотрят, следят и скалятся невидимые и оттого призрачные враги. Побродить под разрушенными стенами в пролежнях отпавшей штукатурки, под просевшими, как хребет рабочего фронтового коняги, креплениями балконов, истлевших, бурого, пыльного дерева, от которых, как бочкой выгнутые ребра, торчат балконные заграждения.
Посмотреть насквозь через пустые глазницы-окна взорванных домов, полюбоваться гниением трупов. Тишина такая окутывающая, что кажется, будто бродишь в тумане, или в бреду, залитом алкоголем полусне. И мы настороженно, как ежи, как мерцающие вспышками тени, передвигаемся по дугообразным улицам, вперив в серую бесконечность неподвижный взгляд... И сколько радости в этом.
Радости тем больше, что даже в молчании не прекращается война, даже в неподвижности - она идет, крадучись, по телам друзей, по пятнам пролитой любви.
Стены в пролежнях опавшей штукатурки,
Стены - как бинты замытые, в крови.
Мы вдвоем с тобой ежи; нам место в дурке,
Мы идем по пятнfм пролитой любви.
А любовь таится в дуплах, на балконах,
Укоризненно глядит из-за углов -
Я ведь ей пообещала в страшных стонах
Ежечасно проливать из горла кровь.
Настроение сейчас - любовь
Шорох листьев, поднимаемых острым носком. Черные когти в карманах. Хорошо бродить по старому городу, всматриваясь в замшелый камень древних стен, слушая скрип фонарей под ржавыми козырьками, которые качает на ветру... Смеяться так, что нет сил на романтику - она требует их слишком много, поддерживать ее сложно, как костер на мокрой земле.
Легче смеяться - чтобы не слабела радость, чтобы ярче горели листья по осени. Смотреть в разбитые окна, вставлять сужие синие цветы в отверстия от пуль, окруженные трещинами... Следы перестрелки в заброшенном бараке, где под растресканной рамой укуталась в сон тряпичная мумия - серый мотылек. Грязное стекло, потеки ржавчины под балконами, тихая аллея... Смех...
Любовь бывает как осень - разной. К мужчине и к женщине. Страстной, платонической, разрушающей и созидающей.
Рвать зубами губы.
Собирать кленовые листья и смеяться.
Дарить новое. Радоваться, когда можешь сделать что-то еще. Открывать новое для другого и открывать новое в другом.
Любовь женщины к женщине. или не любовь? Она сама решит, когда придет время. Когда пройдет со мной достаточно по дорогам пепельных теней и загадок старого города, смотрясь в наточенное лезвие реки...
Она приходит, наверное, раз в жизни, как вампир, который обращает тебя и утаскивает в ночь. Один раз - по крайней мере потому, что вторично мне не пережить такого напряжения.
Принципы охоты не спасают. Ломаются каблуки и ногти, ломаются пальцы - с размаху об стену, ломается жизнь. Сломанный, сломленный взгляд. Нет патронов. Только пулеметная очередь сердца...
[403x650]
Черные горы, небо, покрытое дегтем сапожным, маслом оружейным, чернилами похоронок, вытекшими зрачками собак.
Кармилла пишет песню, песню своему Фюреру. Это немного, но все-таки что-то.. Что-то?... Это мой скромный зиг-хайль из-за черной границы, это мое признание.
Я не просто еду в столицу. Я еду еще и к Вам.
Так выпьем же, Фюрер, за то, что Коалиwия еще не сдохла!
Онлайн-конвертер. Позволяет сохранить видео-файл с YouTube в нормальном виде.
Вводите ссылку YouTube, далее выбираете формат, в который желаете сохранить. Можно в AVI, можно в MOV, можно в MP4 (для iPod), можно в 3gp (для мобильного телефона), а можно просто взять саундтрек в MP3. Получаете ссылку на результат, который скачиваете.
Исключительно удобно. Несмотря на то, что довольно медленно работает.
Мохнатые горы спят. Лошадь чавкает по глине. Я чувствую, как перекатываются под развилкой голеней ее бока. Впитывая голой кожей ее тепло я смотрю в клубящийся горизонт.
Слякоть. Она везде. И не снять одежду. Кожаная юбка верхом выглядит нелепо. Сапоги не просыхают даже у костра; днем и ночью, даже во сне я борюсь с холодом и сыростью. я выживаю здесь - в месте, которое называю раем.
Я смотрю на ветер. Он корежит свинцовый лист озера, и лист скрипит. Скрипит и вибрирует до самых клубов серого горизонта, до самых спящих гор. Меня раздражает этот ветер, холод и морось, временами зависающая над жирной черной тропой под черными блестящими плетками лип. Странно - раньше я рвалась сюда, хотя уже много лет не видела ничего кроме тоски и слякоти.
Бесит дорога. Даже на джипе проехать невозможно. БТР-ы развезли все в мясо; она похожа на зигзаги во всех трех плоскостях - повороты, глубокие колеи с чавкающей грязью. По обочинам ползут многоножки, похожие на бронированные орудия. Наш отряд едет верхами, принюхиваясь к обжигающему ветру.
Куда мы идем? Может быть, к колючей проволоке за поворотом? Может быть, к горбатым спящим горам? Ночью ту будет холоднее. Чернота дойдет до сердца; лошадь дико закосит глазом и встанет, яростно глядя в плоскую черную стену за волнами...
Спит Великий в вечной черноте,
Весь поросший вечной чернотой.
Одинок и бледен в темноте
На равнинах сна далекий вой.
За хребтами – звезд прибитых свет.
Кто-то, отрешенный и немой
Слыша, как стенает чей-то бред,
Выть не в силах, бредит тишиной.
Волны волнорезу режут грудь.
Кто-то знает – небо и хребты
Плоско нарисованная жуть.
Плоскость на картине черноты.
Молча, тяжело, туда-сюда
Как безумец, движется прибой,
Бьется бесконечные года
Монотонно в плоскость головой.
Спит Кутулху, мир ушел в себя.
Небеса безмолвны и пусты.
Кто их знает, где грибы вопят.
Где прибиты к черноте хребты.
Настроение сейчас - Воспоминаньями по горлу
Мы никгда не забудем это время....
Мы вспомним его, когда встретимся вместе в аду...
Мы так старались этого избежать, мы так боялись, но это все же случилось. Я месяцами молилась всем богам, призывала духов, творила колдовство и тайные обряды; молча, истерично, в пустой комнате неделями резала и била себя, чтобы заглушить истерический, больной, орущий страх.
Нас взяли. На нас надели цепи и ударами прикладов в спину загнали в БТР. Кто-то был зол, скалился, как собака, кто-то в ужасе глядел пространство пустыми глазами, кто-то пытался думать, как выбраться. Никто не остался равнодушным. И только я, Кармилла, оберштурмбанфюрер старой закалки, имела силу пережить и эти железные дни.
Мы все были там. Сильв, непримеримая всклокоченная птица, состоящая из углов и черноты, клубящейся в глазах, вечное дыхание, истеричная, как Рип Ван Винкль, иногда требущая доли слез в свою сторону. Кобра-356, истинная арийка, ярая нацистка, боец холодных ночных улиц за чистоту крови; мастер шипованного кастета и рисунка лезвием по коже; восхитительная любовница и преданная подруга, достойная Маркиза де Сада. Она оказалось слабой там, была единственной, кто не прошел закалки лагерей в прошлом, и сломался при первом же ударе. Альба, единственная из нас, обладающая умением пустить солнечный зайчик света в сгущающиеся черные тучи раздора и уныния. Ломаться она начала уже после. Это маленькое мохнатое солнце умело отдыхать и радоваться там, где это казалось невозможным. Светлана, человек больших сил; вожак с голосом, спокойным, как камень, но камень тоже способен устать. Когда нет сил, для нее приходило время покоя и созерцания, а не траты сил на бесполезные стенания. И последний член нашей банды, имя которго я не буду назвывать здесь - молчаливая тень в углу, вечно наблюдающая, с острым взглядом и черным юмором, не раз рассекшим точным ударом ночь. Это был единственный человек, оказавшийся способным на эгоизм среди нас.
И я, Кармилла Карнштейн, рабочий механизм и растянутой острой улыбкой, которую на время способна была зашить лишь сильная, внезапная или монотонная боль, несгибаемый солдат в этой безмолвной войне, никогда не терявшийся, ниогда не падавший и не сдавшийся, с отчаянием бросавший вызов, как капли крови на белый мундир, когда были силы, и молча выполнявший свою работу, когда их не было. Последний шестой пациент палаты номер шесть.
