Мы - упавшие кошке в рот птенцы,
Наш театр начинается с виселицы,
Рвутся души и с ними пуговицы
С корнем вырваны и гноятся
Мысли в улье из ошалевших пчел.
Есть ли смысл и если есть, то в чем?
Научи, Боже, если обречён
Хоть немножечко не бояться

Удивительно, но в застывшем во времени туловище виртуального кита Ли.ру все ещё иногда бьётся сердце. Особенно под каждый Новый год. Тук-тук и снова тишина, уходящая в вечность. Можно не заметить. Можно проснуться. Можно добавить взмах своей кардиограммы.

Дневник никогда не был о жизни, но прорастал творчеством.
Мемуаров писать все ещё не хочется. Творчества все меньше, чтобы хватило накормить хоть одного страждущего. За ним, однако, можно проследовать в ТГ: t.me/poeticinstability

Поменялось ли что-то в мироощущении и внутри спустя этот, сложно представить какой, отрезок времени?
Подтвердилась теория, что мы не взрослеем, но становимся старше и стареем (что ещё страшнее в совокупности)
Мы всё ещё были бы способны верить в чудо и в лучшее, но уже почти не с кем и не остаётся тех, ради кого.
Научились ли любить сильнее? Сильнее было и некуда - всегда горели что есть сил и без остатка, для тех, кому хотелось дарить этот огонь.
Научились ли сильнее ценить? Наверное, да, так как каждая потеря вмуровывает свой камень в фундамент ценности каждого мгновения с близкими (а новых камней, кажется, и не предвидится - большинство близких наблюдают за нами с высоты (хочется верить, что наблюдают)
Силы не возобновляемы. Аккумулятор не меняют по гарантии. И это не пугает само по себе. Пугает, что он может сесть, когда рядом не останется никого.
В памяти все те же любимые места, связанные с любимыми и когда-то любимыми людьми, которые до сих пор составляют все тот же фундамент бытия, хоть и те люди могут от этом не догадываться (или не помнить) и те места/ситуации могли не стать самыми яркими пятнами в их жизни, (не удивительно, ведь порой казались незаметными пустяками.)
Хотелось бы взглянуть в будущее? Нет.
А вернуться в прошлое?
Несомненно, да.
Чтобы вновь прожить самое важное, но ещё глубже, ещё сильнее, впитать без остатка и обязательно сказать лишнее (не лишнее!) люблю тем и там, где и кому могло быть не сказано вовремя.

Надеюсь, в вас самих ещё осталась память и ощущение праздника хотя бы в этот период, которого не досталось мне, ибо если так, то мир хоть немного, хоть где-то и к кому-то открыт, доброжелателен и имеет не скрытый смысл.

Что пожелать вам, чтобы не повториться:
То, что чуть тлеет, заново разгорится,
Тот, кто потерян, цель обретет и путь,
Ну и под ёлкой свёрток хоть с чем-нибудь.
Что пожелать вам, чтобы себе хотелось:
Раньше весна бы зеленью приоделась,
Меньше людей из тех, что не нужно вовсе,
Чтобы суметь как лето, принять и осень.
Что пожелать вам, если все всё сказали:
Чтобы встречали сердцем, а не глазами,
Чтобы ценили равно и вдох, и слово,
И у добра хватало бы сил для злого.
Что пожелать... Да ночью хоть новогодней,
Стать всем и здоровее, и чуть свободней,
Смело чудить, серьёзно, жизнь коротка,
Время сорваться с этого поводка!

Оставшиеся живые: https://vk.com/poeticinstability
Приходите, читайте, пишите, если кто еще не совсем перегорел от творчества.

Смотреть это видео

Не так давно открыл для себя творчество коллектива. Могу только искренне посоветовать познакомиться тоже.

Славне Кош. Несколько новых стрипов.

Смотреть и радоваться

Смотреть это видео

Классический пример дурака на дороге.

Болит каждая кость. Чувствуется, как они крепятся друг к другу, разделенные марианскими впадинами швов, которые вот-вот начнут сочиться лавой. Череп пустой внутри. Из него высосали мысли и воздух, и вакуум разрывает изнутри. Скоро он треснет и разлетится тысячей сверкающих осколков, схлопнется внутрь со звуком бокала, выпитого на Новый год. И вакуум заполнится искрами звезд...

Настроение сейчас - Непонятное

Мне нравится лежать на самом краю крыши, глядя на людей вниз. Это не так уж страшно, когда ты снайпер, и уже совсем не страшно, когда ты псих. Гораздо страшнее, к примеру, на краю крыши стоять. И смореть вниз... На такой высоте тошнит даже лежа, если долго следить за блестящими машинами.
На самом деле я не знаю, что мне теперь делать. Я просто забрался сюда с винтовкой и лежу на теплой, согретой солнцем крыше, потому что что-то меня с утра сегодня торкнуло и я уже не мог сидеть на месте. А теперь я не знаю - в кого стрелять? И зачем?.. Не лучше ли просто греться на крыше, потягиваясь, как кот, и зевать...
А еще лучше было бы нати какую-нибудь тепленькую телку на вечер - гибкую и хавткую, как тугая веревка, и устроить с ней микро-истерику под отслаивающимися обоями дешевого номера... Хотя нет, я слишком стар для всего этого. Все, что могу - это бесцельно слоняться по городу, появляясь то тут, то там... Никакие двери для меня не преграда. Время от времени хочется воспользоваться этим и выпустить когти.. Как сейчас...
Над миром уютно. Никто не потревожит.. Тихо, как на кладбище. только ветер свистит. Красиво... Солнце уже собирает у края веер розовеющих облаков. А я так и не пришел к однозначному выводу - зачем я здесь?
В голове какой-то бред. Хочется прыгнуть с края. Упасть.. Возможно, своим падением разбить чью-то машину - не без этого. Странно. Даже сейчас минимум разрушений причинить окружающим все же хочется...
Пора спускаться. Спускаться, пока не зашло солнце.

[280x481]

Когда бродишь по пустырям под согнутыми осенью деревьями, и, оборачиваясь, смотришь на горизонт, составленный из гранул кубических гаражей, где тебя встречает сквозной взгляд вышки, чернеющей на фоне белесо-серого океана небес, можешь почувствовать накатывающую Черноту. И если сможешь выдержать это око абсолютно-мертвой материи - сможешь уйти отсюда собой. А ты выдержишь это в одном только случае - если ты родилась на отвесной стене под мечтательный скрип арматуры. Если дома нависали над тобой в узких улицах, осыпая бетонной крошкой. Если все, что ты видела из окна - пустырь, покрытый трупами старых машин и колыханием вереска под дуновением черного ветра. Это там, где кончается город. Там, где небу ничто не мешает показывать всю свою металлическую стылую пустоту.
Стоя на мосту, уходящему в обе стороны бесконечности, парящем над ржавой далью, ты видишь не башни, ты видишь не дымящие трубы - ты видишь кровавую реку, текущую под тобой, наполненную расчлененными трупами гигантов, в последних судорогах издающих трубные стоны - цепляющихся за мост. Позже ты идешь по улице, которой не знаешь, мимо ограды, которая не существует - и тонкие пальцы деревьев касаются твоей головы. Ты не знаешь, куда ты придешь - может быть, к рядам огромных красных невтяных насосов, замерших в неподвижности, и где-то на периферии вдруг замаячит призрак крокодила со сверкающими на остриях червлеными зубами.
Ты идешь под небом, похожим на пыльное стекло, и слышышь мелодию колючей проволоки, царапающей по нему. И тогда чернота, кишащая членистыми телами, похожими на пулеметные ленты, обхватит тебя, пронизает насквозь, окутает тоненьким свистом движимых сочленений. Впусти ее в себя, порожденная Чернотой.

Собственно, в Северной Столице (СС) приобретены были:
- Брюки из красной шотланки (кельтские, мать их))
- Колесо нашейное (кельтское же) с простым орнаментом, фирмы Джокер ^^'
- Кольцо серебрянное, с древнеславянским орнаментом, хотя один хрен, копия найденного на раскопках.
- Подарено кольцо-дракон, также вполне под тематику подходящее.
В родном граде куплены были:
- Символ Древа кельтский на цепочке, нашейный;
- Череп-шкатулка, настольная, видом металлическая, по сути же хз из чего, расовость ее в том, что с кельтским же орнаментом;
- Дома найдено (внезапно!!) кельтское кольцо же.
В общем, куча металла которая своим холодом канонично греет мне душу)

Настроение сейчас - Война во имя войны.

Раздался еле слышимый щелчок - и я взорвалась. Желто-черное ревущее пламя вырвалось из орущего горла, превращая крик в низкий вой огня, подобный вою многомиллионной толпы, раскручиваясь горячим штормом, из центра которого вздымались опухоли огня. Плазма разливалась в воздухе свободными потоками, медленно разворачивая ленивые кольца, разметая на частицы каркас материального мира и поглощая их надвигающимися клубками жара. Легче воздуха, почти нематериальная субстанция. Предельно сконцентрированная в одной точке пространства энергия, превращающая в такую же полуматерию все и вся. Очищающий огонь. Предел свободы, доступной этому миру.
Ядерный гриб восстает медленно, не вырастая, а словно опуская земную плоскость под собой. Встает, насаженный на ее ось, на самую основу бытия. К черту взрыать мир при помощи реакции - взорваться самой, отпустить себя на свободу, наконец-то забыться в яростной радости, стереть все границы, уничтожить контроль... Если бы иметь столько сил!.. Тогда единственное, что остается - это стать вспышкой. На иное будешь просто не способна, накопив такую силу и такой жар в ненавидящей груди. Стать стихией и отдаться ей. стать светом, озаряющим конец - и высшее наслаждение. Разбить ячейки, на которые поделен разум, и выпустить оттуда все, что годами не могло пробиться сквозь прутья. Смех в ревущем пламени - это смех безумца в агонии боли, это смех поглотителя душ, вместившего в себя весь мир. Страдание и наслаждение, месть и любовь - все смешать в одно, сделать неотличимым одно от другого, насладиться безумием, - в этом смысл.
И да будет ад.

[500x300]

Запах врага - желтого цвета. ВАмпир не вдыхает запахи, вампир пьет их, как густой туман, пропитывается ими до корней волос. Волосы встают дыбом, когда ты чуешь его - густой, вязкий, невыносимый. Согнутый позвоночник распрямляется быстрее, чем ты успеваешь осознать опасность - и почуять предвкушение предстоящего боя. Эрекция ненависти.
Вампир пьет запах и видит врага. Его образ встает из желтого тупана запахов. Мокрые от пота волосы. Оскаленные пожелтевшие зубы. Лоснящиеся бугры голых плеч, покрытые брызгами пигментных пятен и уродливыми багровыми шрамами. Пот скапливается в уродливых складках плоти, пропитывает одежду.
Десны свербят от отвращения и одновременного желания рвать и грызть.
И кармилла развернулась к врагу. Она всегда встречала опасность лицом. Чтобы вцепиться в горло.
[300x507]

Периодически буду отчитываться о приобретении православных и расовых вещей, которые радуют мой глаз.
За последние дни были куплены:
- Камус,
- Комикс Хеллбой (чуть не написала"манга"),
- Коготь,
- Браслет "увидишь-охуеешь"
И да. Уезжаю на две недели. Меня не терять. Приеду - напишу что-нибудь интересненькое о впечатлениях.

Высокое пустое небо раскинулось высоко и глубоко во все стороны от земли, наполненное тишиной и тиканьем птиц. Перечеркнувший его крест истребителя разом вузил синее пространство от бесконечности в гудящую кастрюлю, надетую на голову. Наши войска занимали территорию, покрытую редким березовым лесом с проплешинами куцей весенней степи. А меня отправили сюда, чтобы командовать этой армией, подобной своре сабов с продетыми в нос кольцами. Теперь я стою на крыше танка, блестящего свежей краской под лучами низкого солнца, и смотрю на колонну, медленно ползущую вперед, подобно стаду бронированных омов. Солнце нагревает щеку, ветер обдуват голые ноги, и желтоватые блики на орудиях не означают жара, они отдают холодом, как отблеск зимнего солнца льдинках. Горизонт открыт километров на семь, лишь кое-где прозрачные рощицы лезут из-за холмов, как сухие губки, выброшенные на берег. Справа роща, стучит дятел-радист, и я слышу странный шорох в ветвях..
...По щеке со свистом проносится обжигающее, и колонна расцветает выстрелами. Я разворачиваюсь вслед исчезающей тени, провожая ее шквалом очередей. Кто-то кидает вслед гранату. Засада. Пехода стреляет по кустарнику, треск веток, треск пулеметов, треск огня... Спрыгивая с танка, успеваю подумать в последнюю минуту. Зачем? Зачем они это делают? их ведь так мало, мы выбьем их в считанные секунды... Рощу уже окружили, подожгли и ждут, когда оттуда, как на красные флажки, выбегут голодные волки-партизаны... Я становлюсь в оцепление, вскинув на плечо прохладную ключицу автомата. Я ведь так люблю охоту.
По обе сороны раскинулись бесконечные поля. До города шестьдесят километров, вокруг вздыхает холмами весенняя порбуждающаяся земля, и слабые гранатные взрывы растворяются в этой волнистой тишине. Самолеты уже далеко, и зажженная роща - лишь цветок, не более, чем первоцвет в этом застывшем прозрачном покое. Но эти первоцветы войны заставляют что-то во мне подтаять, подобно весеннему льду, и подгибают колени. Что это, что это за новое чувство - досады, прерванного праздника, вырванного из горла честно заработанного куска хлеба? Гулко разносится по лесостепи последнее эхо. В крошечной точке на карте пустой страны с шорохом перестраивается колонна. Свет огня рассеивается в солнечных лучах. И снова - крики, рычание моторов, где-то пулеметная очередь. И неожиданно под порывом ветра взревело пламя. Горячий клуб дыма метнуло прямо в меня.
Я подхожу ближе. Меня застилают клубы дыма, серые, как гимнастерка, как палаточное сукно. Лижет огонь влажную землю. Я двигаюсь медленно, осторожно, сзади мне кричат. Но я не слышу. Запах дыма.. Он так кружит голву. Я задыхаюсь, в глазах появляются сверкающие точки. Или это искры?.. Где я? Что я сдесь делаю? Я на охоте. В кустах спрятался волк. Он прижался к лемле, прикрыв впалое брюхо хвостом. Я схвачу его длинные челюсти, задеру голову назад, крикну: "Забыл, гнида, кто тебя из грязи вытащил?!" и вспорю это мягкое брюхо ножом, засунутым за голенище.
В дыму какая-то тень. Я не спешу стрелять - пусть волчара подойдет ближе. Тогда я смогу взглянуть в его яростные глаза и залить их своей яростью - холодной, спокойной, человеческой. Что, это.. Человек?.. Он выбежал из лесу, закрывая руками лицо, распрямился...
Так неожиданно.. выстрел.. прямо в сердце.. Сзади подбегают, меня подхватывают, что-то кричат.. Мне наверное в уши забился этот дым, как грязная, серая вата. Я ничего не слышу. Вижу перед собой только голубое небо между клубов серого. И вместе с небом внутри вспыхивает момент прозрачной, прохладной ясности. Я ведь не должна умереть? Это же глупо, это пустяковая операция?..
Почему-то постепенно стихают все мысли. Их уносит чистый, прозрачный поток. Почему-то только одно остается в голове, бесконечно повторяясь.
Не скули, мой Фюрер, это знак.
Целый год
Тебя любил автопилот.

Выбраться. …!

Руки на поручни,
Госимущество испорчено,
Мягкое – вспорото,
Стены опорочены,
Огорчаются врачи,
Окна зарешёчены,
Рот на скотче –
Кричи не кричи.

...в голове пятна крови и слизи, боль, раздирающие связки крики, срывающиеся на хрип, полосы зеленого и белого – перевернувшиеся стены, лампа под качающимся плафоном маячит где-то слева и внизу глаза, стремительно теряющего зрение. И замотанные в белое мумии, завязанные марлей до глаз, мертвых, нечеловеческих глаз. Они давно уже мертвы, иначе они не могли бы слышать этих криков, двигаясь так отточено, механически, со стерильной холодностью каждого движения.
Я лежу в объятиях красного бархата покрывала, закинув за голову руки. Привычка – поднятые руки поднимают грудь и делают ее выше и красивее. Сколько еще отточенных движений в моем арсенале не холодного оружия? Кровать такая большая, что на ней можно устраивать оргии в тиле Де Сада, с двенадцатью девственницами ежедневно, в ногах лежат белая тигриная шкура, на стене – Веласкес, подлинник - не ахти какой шедевр, а все-таки. За стеной шаги. За окном – гомон и грохот парада. Я лежу, закутавшись от мира в тишину. Вспоминается…
…Невозможность мыслить, отсутствие речи в пульсирующем комке животного разума, не руки – конечности, холод, разлившийся по всему телу, на груди мокро – то ли кровь, то ли блевотина, а может, что-то из перевернутого тазика или утки, коих здесь во множестве. Орут взбалмошные бабы с обглоданными сальными волосами, лезут на шкафы, и неожиданно -вид собственных глаз в начищенном тазу, упавшем с подоконника – расширенных, серых, как мокрое стекло, как эти рассыпанные по полу из разбитого градусника капли ртути, в которых отражается черная дыра. Зрачок, поймав отражение шприца в руке мумии, хлопком сузился в такую же стальную иглу. На миг мир замер.
…На щеке – суетливое касание почти невесомой кисточки. Визажистки с рембрантовсекми лицами мечутся, как белки, в интимном полумраке будуара в викторианском стиле, с роскошными букетами - по углам и на бархатных обоях с фигурным тиснением. Мягкие, как у кормилицы, руки укутывают плечи в только что сшитый китель, уверенно стиснувшую плечи, как собственные крылья во время сна. Где-то под коленом подгоняют брюки, швея, силясь наложить последний стежок, с трудом дотягивается мне до подмышки. В зеркале с тонкой бронзовой рамой, изящной, как колье на молодой девственнице – и сколько повидала я таких девственниц! – белое лицо модели с длинной шеей, словно выверенное профессиональным чертежником по каждой черте – отстраненное и смазанное, подобно облаку, словно зеркало запотело или стало мутным от времени. В двух местах амальгама стерлась и пустые дыры обнажили серую основу.
На самом деле это глаза – настолько пустые, что кажется, дырами на ткани пространства. Взгляд человека просто игнорировал бы такие пробелы в реальности, не фиксируя их взглядом, потому что там просто нечего видеть. Стилистка рисует вокруг дыр стрелы черным карандашом. Меня рисуют заново, как декорацию для спектакля, на белой больничной стене, меня сшивают заново, создают заново, призывая, как духа, из невидимого небытия, ваяя ему материальное воплощение…
…- Прострелите мне голову, пожалуйста, прострелите мне голову, прострелите мне голову, ааааааааа!!! – неожиданно вспоминаются слова человеческой речи. А может, просто вытягиваются из воздуха. Воздух наполнен подобными словами. Мыслями, криками, ощущениями этих слов, громкими и хрусткими, как выстрел. Я сижу на прозрачной цепи, прикованная к трубкам, рука покрыта не сходящим багрово-фиолетовым пятном в том месте, где в большую вен вживили иглу. Срать на привязи, спать на привязи, не повернуться, если вообще дадут спать, жрать на привязи, если вообще дадут жрать. Вокруг орут. Орут от боли, орут от голода, не спят. Рядом лежит женщина, лицо ее – как разварившийся пельмень, настолько она ничего не чувствует, а на лице – глубокие раны от зубов – больше волчьих. Кажется, в них что-то застряло. Волосы ее похожи на мочалку, которой отмывали кровь. Санитары, суки, орут как бабуины. Пинают, как собаку, заставляя проснуться. Приносят слизь на фаянсовой миске, которую нет сил есть. Если забирают слизь, то есть не дадут до вечера.
Постоянно кто-то копается в твоем теле. В твоих зубах, в твоей глотке, в твоих выделениях, во внутренностях. Заматываешься в серую выношенную простыню, потому что больше негде спрятаться. С привязи не убежишь. Снова придет боль, раздирающая голову изнутри, самая страшная боль, нестерпимая. А укол поставить будет некому.
… Ощущение вибрации. Шум. Холодно. Открываю глаза. На мне цепи, голова обрита. Рядом сидит офицер без лица. Вместо лица у него плакат: «Иди служить». Откуда я все это знаю? Видя, что я проснулась, дергается всем своим черным телом, хватается за автомат, что-то кричит. Я понимаю, что это вертолет, впереди летчик, который что-то отвечает. Напротив нас – еще двое офицеров. Успокаивают первого. Мне нравятся их глаза. Они ничего не выражают, кроме голода. Как и мои.
Дверь Читать далее...

Дождь скрывал. Дождь дарил белый туманный свет, кое-где уже мешавшийся со светом неона, и выбивал над улицей легкую дымку. Все поверхности, как ореолом, были окружены этой дымкой, она висела над мостовой, над крышами, карнизами, навершиями оград, подоконниками, над крышами автобусов и автомобилей, делая это вечер еще чуточку туманнее и таинственнее, чем он был. Вечер опустился на город серой пуховой накидкой, окутывая туманностью теней, залегших над глазами девушки с тонкой шеей, робкой вышедшей из ресторанчика под дождь. Капли висели в воздухе вуалью, посверкивая кое-где серебряными нитями. Кармилла стояла на мокрой графитовой мостовой захваченного города, сдавшегося, униженного, но все же прекрасного, как срезанный цветок или привычная к неволе наложница, так обыденно красящая губы перед зеркалом в номере, куда ее только что привезли. По мощеной улице, разбрызгивая воду, проносились черные и белые "Порше", джентльмен накинул на плечи своей хрупкой спутницы пальто, и она семенила к машине, повисая на его руке. Из освещенного подвальчика ресторана доносилась мелодия " Nostalji", или, как чаще пели здесь, «Натали» - густая, как аромат осени, больная, живущая сама по себе, как сердце трепещущейся птицы, независимо от слушателей. Кармилла стояла, прислонившись к углу дома и отперевшись о приклад калаша. Город продолжал жить своей жизнью, неописуемо-прекрасной, хрупкой, невесомой, как кисейная люстра вокруг слабой лампочки с оранжевым светом под потолком дешевого отеля, как сухой мотылек, запутавшийся в этой люстре и сохранивший навечно сою красоту. Войны как будто не было, она была где-то там, далеко, на фронтах, а город не стыдился, что посланные им бойцы не сумели выиграть бой, и продолжал звенеть бокалами в тумане табачного дыма. Печатал черно-белые полосы газет, выходил за муж, женился, слушал виниловые пластинки.
На другой стороне улицы, возле черного ажура витой ограды, стояла высокая тонкая девушка с короткой стрижкой. Ее волосы начинали уже намокать, но все так же топорщились, словно перья, венчая высокую беззащитную шею. Бледный свет сзади, украдкой, обнимал эту шею, этот тонкий стебель бархатной кожи, покачивающийся на острых, с ложбинками ключиц, плечах. ее глаза, огромные серые глаза были проникнуты туманом, а окружавшие их серые тени над черными штришками карандашных ресниц были пеплом осыпавшихся крыльев, были дымом, стекающим с тонких сигаретных пальцев, отразившиеся в зеркале ресторанного зала, были легкой пелериной серых небес. Она стояла, глядя на дождь, ожидая неизвестно чего, может быть, добычу, а может быть, кавалера, чистая колышущаяся тень от дерева, в листьях которого - кипение шумящего дождя. Но листьев не было - была теплая осень, и последние кроны облетели под ноги и были сожжены; усталая любовь одиноких пар, бродивших по опустевшим паркам, их тихая нежность была лишь отражением глаз той, что стояла перед черно-белыми строчками проносящихся машин под бьющуюся мелодию Nostalji.

посвящается Ане.
[600x470]

Капнув в промозглое плотное пространство разбавленной темноты, Кармилла поежилась от холода. «Как в морге». Ах да, она ведь и так в морге. Открыть еще одну дверь и смешаться с тусклым синеватым светом, получивший свой оттенок от кафеля и грязно-синей краски стен, вдоль которых стоят эти шкафы. Обхватив себя за плечи, просто плаваешь в этом запахе формалина и тяжелой, набрякшей инертной плоти, негнущейся и не гниющей, чувствуешь саму себя заформалиненной, так холоден воздух, щетинистым покалыванием сухого формалина обнимающий тело, так неверен свет, бросающий по углам водянистые тени. В нем плавают и белые трупы, лежащие на столах. Какой же верх цинизма в этом распотрошенном безликом трупе с многозначным номерком на пальце, какой символ бессмысленности ухода и обезличенности смерти, в которой остается только факт присутствия на этой земле куска спрессованной органики, отлитой в неверную расползающуюся форму, безжалостная правда которой заключается в том, что ценность ее существования в возможности подачи питания для сотен тысяч микроорганизмов и грибов.
Кармилла пила формалин своих собственных мыслей, которые консервировали ее и не давали развиваться, задерживая в точке заморозки и медленного, не фиксируемого глазом разложения. Кармилла пила формалин собственной всепоглощающей, всеубивающей вины, уничтожавший бактерии гордыни и высокомерия, еще время от времени в этой жизни пробивавшиеся сквозь атаку жадных лейкоцитов комплекса неполноценности. Этот свет, играющий на коже, делал ее лицо таким же подоводно-мертвым, как у лежавших на столах тел. Это был опытный морг, тела не были страшными и обезображенными. Тут не было позеленевших слежавшихся утопленников, плотных, как подгоревшая резина, и усеянных черными пятнами плесени. Не было полусгнивших, не было разорванных на части. Тут лежали опытные экспонаты НЕРВа – выращенные в пробирках люди, дети матрицы, не знавшие боли, убитые незаметно. Это были те счастливчики, на которых изучали анатомию, а не те, которые погибли в результате чудовищных экспериментов – последние сразу скармливались чудовищам, жившим в резервуарах с гелием, находящихся вне восприятия земных органов чувств.
«Счастливчики», думала Кармилла, глядя на эти грибы, выросшие под фосфорическим светом ламп: «Уже отмучились». По понятным причинам этот простой процесс для вампирши был недоступен. Поэтому ее мучение обещало по каплям тянуться долго, долго… Капая, как капает из лампочки протухший формалин.
Эти бледные, казалось, обладающие собственным свечением неподвижные куски протоплазмы продолжали жить и продолжали расти в этом безжизненном и пропитанном химией бетонном мешке. Только грибы могут выдержать такое. Может быть, они и правда светились – трупы при гниении выделяют какой-то газ, а потом и фосфор, который поднимется тусклым облачком. У них не было внутренних органов – только однородная микориза, губчатое пористое вещество, лишенное пигмента, вкуса и запаха. Они никогда не были живы.
Кармилле нравились трупы. Она испытывала к ним какую-то симпатию. Ей было не жаль их – она им тихо по-хорошему завидовала. Один маленький укол в шею – и все кончено. Они ничего не знали, их никто не предупредил. Таких товарищей кладут на конвейер и позволяют приблизится тонкой механической руке со шприцем. И они красивы.По крайней мере, их ничто не тревожит.
Кармила прошла между столов, выдвинула один ящик, заглянула в дымящуюся холодом темноту. Увидела пальцы на ногах, как бледные отростки глубоководного червя. На одном висит номерок. Прошлась между столами, рассеянно проводя рукой по спрессованной тяжести этих кафельных тел. Опустила палец в кровосток. Облизнула ноготь, покрывшийся лаково-блестящей субстанцией. Походя отломила палец у какого-то парня, с хрустом откусила посиневший ноготь. Кровь на фиолетовой коже была цвета вина.
- Можете делать тут все, что хотите, - суетливый фельдшер с серым лицом, в сером халате почтительно возник у нее за спиной. Кармилла только рассеянно кивнула, обводя взглядом мерцающие ряды.
- Я могу делать что хочу? – все-таки решила нарушить торжественное молчание она.
- Конечно, сколько хотите, - бесцветным голосом сказал усталый фельдшер. Трупом больше, трупом меньше, по правде говоря, их никто не считал. Куда пошло очередное клонированное тело – на корм чупакабре или под нож – никого не интересовало, лишь бы без проблем развивалась научная отрасль. Медики сами управляли прибытком и убытком мяса.
Кармилла подошла к столу, на котором, распластавшись, бесцветная, как соленая рыба на закуску, лежала женщина с жидкими льняными волосами. Вампирша взяла ее руку – с опухшими пальцами, отцветшую, сложенную в бутон, - и стала с удивлением разглядывать, сравнивая со своей – жесткой, металлической, безукоризненно-выточенной бессмертной рукой. Провела по ногам, неуклюже раскинутым, погладила беспомощно-задранные к потолку носки, попыталась согнуть пожелтевшие пальцы, покрытые ороговевшей кожей. Оглядела девушку в целом – узкие, но прямые и угловатые плечи, длинные Читать далее...

Посередине агрессивно-сочной травы, по-хозяйски заполонившей все свободное пространство, висела в воздухе черная труба. Она, конечно же, держалась на бетонных опорах, но они были скрыты не менее агрессивными кустами и молодым, а оттого дерзким, как все молодое, свежим подлеском. На трубе, бессильно опустив плечи, сидела Кармилла, уныло разглядывая носок сапога. Зеленое против черного. Вульгарное против вечной классики.
Зима была прекрасна. Осень была прекрасна. Весна – еще терпимо. Но это лето!... Злая глянцевая зелень, везде одинаковая, словно сделанная из пластика, не имеющая даже теней, полутонов, переходных точек от одного оттенка к другому. Совершенное торжество кислотно-ядовитого псевдоживого.
За спиной у Кармиллы, под яростной зеленью тополей, находилось кладбище. Это хотя бы отчасти объясняло неестественную мертвость и антижизненность места. Энергетика полусгнивших человеческих останков вносила свою лепту в угнетение, поселившееся в душе Кармиллы. Раньше она любила бывать здесь. Когда тут были сплошные выжженные пустыри, изредка перемежающиеся несгоревшими клочками сухой травы, а бурые ветки голых тополей перекликались с замызганной пестротой берез, когда был открыт горизонт с обреченно-дымившимися трубами, а за ними, дальше - блочными домами со сверкающими, еле различимыми бельмами стекол… Тогда пустота, завершенность безвыходности была столь прекрасна, что не требовала комментариев. Теперь все это священное безмолвие, этот ужас, уходящий в неизменяемую вечность, этот индустриальный кошмар, продирающий своей чудовищностью до самых глубин мироздания, был залит травой. То, что некогда было Вселенной, разложенной под приборным стеклом, распятой на лабораторном столе, с обнаженными лентами и шестеренками, развороченными и залитыми машинным маслом, неприкрытой, откровенной, поражающей воображение, сквозящей железной проволокой между раздвинутых ног, теперь было чертежами гения, на которые опрокинули пузырек с зеленкой. И безумие Кармиллы под этими голубыми небесами и великолепными коврами подходило к критической точке.
Нет, конечно можно было, сидя на этой единственной трубе, поросшей черным мхом обгоревшей стекловаты, рассматривать сапог, и следить, как саранча медленно ползет по травинке, даже не такой уж зеленой, - отсвечивающей золотом солнца, хоть какое-то разнообразие. Главное, на небо не смотреть. Ибо небо, эта ужасная перевернутая крышка, убивала одним своим существованием. Пластмассовый блеск травы был только прелюдией к этому раскаленному безумию над вашей головой. Оно было даже не голубым. Оно было грязно-бело-голубым, и именно добавление чистого, свежего, жаждоутоляющего голубого цвета в общую грязь было невыносимо-неуместно. Солнце стегало по глазам, как надсмотрщик-садист, заставляя смотреть в пол и только в пол, и производило впечатление лампы дневного света под тарелкой железного абажура в больнице. Кармилла знала, что, если небо перевернуть, оно будет выкрашено с внешней стороны жирной зеленой краской.
Пронесся ветер. Пластиковые листья забликовали, точь-в-точь как светоотражатели вдоль дороги. Или как огромное количество зеленой глянцевой бумаги, выброшенной на помойку, на растерзание ветрам. Кармилла помнила, что раньше, когда она еще не умерла, мир был совсем другим. Он выглядел более естественным. Солнце не глядело с ненавистью на мир, порываясь сжечь. Такую панораму никогда не нарисовал бы ни один художник. Даже обожравшийся ЛСД Гоген с свои худшие годы. Зелень, и небо, и солнце были такими яркими, как будто их нарисовал ребенок гелиевыми ручками. Или человек, который никогда не видел детских рисунков, но слышал, как они выглядят. Это все декорации, неожиданно поняла Кармилла. Пластиковая бутафория, целлофан, силикон, направленный на то, чтобы скрыть правду. Правду о том, что жизни давно нет. С каркаса планеты сорвали плоть, обнажив проржавевшую арматуру мира, который загнулся еще до того, как Кармилла успела от души пожелать ему сдохнуть. Теперь трава, стремившаяся скрыть тяжесть навалившегося горизонта, обнажала одно только одно скрюченное ребро трубы, изогнутой над дорогой, серой, как старая кость, выщербленной и членистой, как хрящевой позвоночник акулы.
Над головой прогудело. Кармилла обреченно подняла голову в безнадежное небо. Там, медленно и низко, как сытый гусь, плыл самолет. Она проводила его взглядом, порадовавшись, что самолет не пролетел высоко, подчеркивая бесконечность уходящего вверх пространства.
Над головой гулял ветер, под ногами, между скрещенных сапог пригревало солнце, напитывая золотом травинку и саранчу, ползшую по ней. Саранча трещала. Трещала, к ее чести, довольно натурально. У бетонных опор росли желтые кислотные цветы.