С утра выпил - целый день сво..

Взобраться по лестнице смеха на Гималаи слабоумия для того, чтобы с высоты зияющих вершин в очередной раз насладиться возвышенным распадом мирового разума. Он, мировой разум, не сам себе господин, он всегда находится в зависимости от тех реальных условий вечности, в которых проявляется его деятельность.

 

Воссесть на руинах иллюзий посреди пустыни забвения, чтобы с царственной ленью наблюдать, как абсолютный дух, этот вечный скиталец, снова путает собственные следы в лабиринте собственных догм.

 

Погрузиться в тёмные воды океана сарказма, чтобы всплыть на поверхность с жемчужинами свежих откровений о том, как Верховный Хореограф, принуждает актеров и статистов танцевать под мелодию неизменных контекстов вечности, которые равнодушно диктуют правила даже самым дерзким умам.

 

Поэтому незнающие люди полагают, что вышеописанные бесконечные поражения требуют бесконечного времени наблюдения, выходящего за пределы всякой частной человеческой жизни, но в действительности необходимо лишь, чтобы время было бесконечно делимо, было бы таким, каким оно предстает у элеатов в известном парадоксе о состязании Ахиллеса с черепахой.

        

Художественность описываемой катастрофы меня успокаивает.

Есть ли удовольствие более подозрительное чем это? Удовольствие низвергаться вместе с небом в надежду - проверенный способ потерять себя, не погибая, и исчезнуть, не умирая....          

 

Но разглагольствовать о том, что собираешься сделать, - все равно что хвастаться картинами, которых ты еще не написал, поскольку ленивая метафизическая тоска зависит от условий неспешного умственного труда, степени разжижения мозгов и года рождения, а вот метафизическая радость только от настроения тех, кто тебя все еще любит или, хотябы, просто помнит.

 

По своей старой децкой привычке читаю перпендикулярно шесть книжег и потому немного запутался: Кто убийца?... И где он?... И как зовут ту красивую чиксу в бордовом платье из бархата - любительницу лауданума, которая в конце романа бросилась под поезд?

 

Хотя ответ напрашивался сам собой. Как и положено к пяти утра, когда голова стала мешать думать телу, а солнце уже приподняло над морем свой красный, сильно накуренный глаз. На 102 странице "Ортодоксии" Гильберта Кийта Честертона стало совершенно очевидно:

- Убийца дворецкий..!!

 

А ведь помню, как раньше, несколько веков назад, когда я только-только узнал, что такое писать и читать, после чего научился надолго пропадать у окошка, уединяться с книгами то в кресле то на деване, подражая своей бабушке Анастасии Ивановне. Бабушка заценила, и однажды, оторвавшысь от толстенной книги, закурила папиросу, красиво выпустила в потолок дым, а потом спросила меня:

- Как же ты сможешь радоваться и что станешь делать, когда вырастешь большой, будешь взрослый и может быть даже поглупеешь, если прочитаешь все книги мира сейчас?

- Я их буду жить. - Ответил я моему ангелу и опять погрузился в чтение.

 

 

Миру мурр