Шведский король порноиндустрии Берт Милтон-младший придумал оригинальное решение, чтобы остаться у руля компании Private Media Group. Он предложил бизнесменам открыть с ним вместе по франшизе сеть из 100 отелей по всему миру, останавливаться в которых туристы и все желающие смогут абсолютно бесплатно. Правда, при этом они должны будут заниматься сексом перед установленными в номерах веб-камерами.

По словам Милтона-младшего, с постояльцев возьмут подписку о том, что они разрешают использовать эти съемки для трансляции в Интернете. А уж пользователи не поскупятся, чтобы посмотреть, как развлекаются туристы, уверен магнат. Согласно его подсчетам, каждый такой отель в год принесет до 43,8 миллиона долларов. Первую секс-гостиницу он готов открыть в Барселоне, где большое количество клубов для свингеров.

"Важно довести реализацию этого проекта до конца, - поделился Милтон-младший с западными журналистами. - Представляете, как смеялись над Биллом Гейтсом или Стивом Джобсом, когда они только придумали свои идеи".

Компания Милтона, специализирующаяся на выпуске DVD-фильмов для взрослых, сейчас переживает не самые лучшие времена, сообщает Yтро.ru. В условиях, когда из Интернета можно скачать практически что угодно и за небольшую сумму, спрос на продукцию Private Media Group значительно упал.

К тому же кредиторы отмечают, что компании вредит расточительный образ жизни, который ведет ее владелец. По их словам, Милтон позаимствовал на личные нужды 10 миллионов долларов из средств фирмы. Private Media Group досталась Берту Милтону-младшему в наследство от отца, известного порнофотографа 1960-х годов.

Страничка дыбра Основной заманухой «Вишнёвого сада» Захарова-Фокина считается «любовная линия» Раневская-Лопахин. Но романтикой в саду и не запахло – совсем мальчишка Ермолай («стиляга» Шагин) превратился в водевильного воздыхателя-альфонса, Раневская (Захарова), простоватая для дворянки, но не лишённая обаяния, ещё не стара и вполне доступна. Но каждый раз, когда расстояние между ними сокращается до интимного, как по волшебному провидению возникает Гаев (Збруев) и ревниво встревает с каким-нибудь пустяком, дабы отвлечь голубков друг от друга. Его подчёркнутое презрение к «хаму» Лопахину вполне вписывается в его облик мелкого партийного руководителя («Я человек 80-х, я не могу молчать!»): он созывает всех домочадцев, выстраивает их в шеренгу, строго отчитывает и произносит речь перед старым шкафом, как перед бюстом вождя. С этого момента начинает раскручиваться стихия бессмысленного развесёлого балагана, великовозрастного капустника, в который по уши погружены все герои: из шкафа выскакивает Шарлотта (Виноградова) в клоунском костюме, задирает юбку, собравшиеся встречают её бурной радостью, а до лопахинских проектов никому дела нет. На сцене пронзительно визжат, кричат, отчаянно жестикулируют, кидают реплики в зал и всячески переигрывают, некоторые персонажи и вовсе принесены в жертву грубой карикатуре: Гизбрехт вдохновенно и убедительно играет Петю безнадёжным олигофреном со всеми натуралистическими подробностями и страшноватой агрессией, Аня (Марчук) автоматически становится дурочкой, коли восхищается этим несчастным, Яша (Грошев) изображает озабоченного жеребца, набрасываясь с поцелуями на каждую женщину и сопровождая успех ржанием и странными телодвижениями. Единственный спокойный герой – Фирс (Броневой), милейший старик, но окружённый таким плотным ореолом пиетета, что даже в толпе он кажется одиноким посреди пустоты, а всякая его фраза повисает в воздухе безответной, к тому же его роль была расширена режиссёром при помощи тупых повторяющихся «шуток» про вишни, огурцы и сургуч. Апогей первого действия – первый поцелуй Раневской и Лопахина: она притягивает его за грудки, он комически дёргает ногами, потом целует сам, после чего она решила пригласить еврейский оркестр. Появление этих неприятных, съёжившихся, мышиными перебежками, гуськом передвигающихся людей с инструментами сопровождается грохотом какой-то попсовой музыки из колонок, резко контрастирующей со звучанием настоящих музыкантов в оркестровой яме на авансцене. Гости испуганно жмутся вдоль стенки, Шарлотта исступлённо камлает, вскочив на не то на рояль, не то на бильярдный стол, Варя (Омельченко) истово молится – собственно, этим она занимается практически постоянно. Упомянутая Петей «азиатчина» тут же персонифицируется монголоидным прохожим, с акцентом просящим у Раневской денег – публика восторженно смеётся, поддерживая Гаева, посылающего его «идти туда, откуда пришёл». Появится этот колоритный персонаж и в начале второго действия, как призрак, напугавший Фирса – а после того, как Шарлотта, сложив пальцы пистолетиком, расстреливает окна, у зрителя может окончательно сложиться впечатление, что дом Раневской был взят изнутри еврейскими, азиатскими и немецкими диверсантами. Во втором действии оркестр возвращается уже по требованию Лопахина – тот, закатив форменную истерику по случаю покупки сада, пляшет, потрясая связкой ключей. Читать рецензию дальше
[343x178]

Очень интересная англоязычная статейка, содранная у нас само собой, про заброшенные города.

We'd like to call them "ghost towns", but they are clearly not abandoned. Amazingly, people still live in them, go to work in the harshest possible conditions (paradoxically making it the richest and mightiest industrial area in Russia) and then come "home" to relax in inhuman weather, non-existing infrastructure, in dangerously dilapidated buildings...

Truly, this is an "abandoned, terrifying, ruined environment", multiplied to the N-th degree! Judge for yourself:

[показать]

Продолжение...

[700x426]

Кто смотрел Овсянки? Я на втором б. спрашивал, тишина. Что-то народ культурной жизнью не живет. Я прочел и думаю, стоит идти или не стоит.

Тут сегодня кладезь нашел. Цитаты Довлатова, прям захотелось снова всего перечитать:

В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса…

Всю жизнь я дул в подзорную трубу и удивлялся, что нету музыки. А потом внимательно глядел в тромбон и удивлялся, что ни хрена не видно.

Долги — единственное, что по-настоящему связывает тебя с людьми.

Я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить… читать.

В чём разница между трупом и покойником? В одном случае — это мёртвое тело. В другом — мёртвая личность.

Легко не красть. Тем более — не убивать… Куда труднее — не судить… Подумаешь — не суди! А между тем «не суди» — это целая философия.

Человек привык себя спрашивать: кто я? Там ученый, американец, шофер, еврей, иммигрант... А надо бы всё время себя спрашивать: не говно ли я?

Продолжение...

До Хороших фильмов о Второй Мировой в настоящее время создаётся до обидного мало. Госзаказ с наибольшим удовольствием обращается к преданьям старины глубокой, которые гораздо проще перекроить на свой лад. «Брестская крепость» - один из таких хороших, даже замечательных фильмов, которые в обязательном порядке надо смотреть всем и каждому. Хотя у него есть сквозной сюжет об удачливом мальчишке Саше Акимове, метавшемся между очагами сопротивления с доставкой приказов и спасшем командирскую дочь, и юный актёр играет не менее убедительно, нежели взрослые, это не мелодрама о детском героизме и первых чувствах. В этом фильме множество персонажей, каждый со своим характером и судьбой, как вымышленных, так и реальных героев. Хотя события обороны воспроизведены с документальной точностью до часа, до минуты, это не учебный фильм-реконструкция о первом столкновении с фашистами, это кино о войне вообще. Невозможно придраться к качеству декораций, исторической достоверности оружия и костюмов, к бесчисленным взрывам, разрушениям, пожарам, впечатляющей компьютерной авиации, воспроизводящей авианалёты, - всё это красиво сделано и снято, но не это главное. Главное – отсутствие пафосного романтического глянца, кровь и грязь без нарочитой кровавости, не единичные смерти с выкрикиванием патриотических лозунгов, а горы трупов, война как она есть – бессмысленная беспросветная резня. Здесь не нашлось места морализаторским басням о подлых предателях и праведных миротворцах, но нашлось место таким цепляющим деталям, на которые кинематограф обычно не тратит своё драгоценное внимание, тяготея к эпическому размаху и легендарной значимости. Отец, закрывающий грудью гранату, упавшую рядом с сыном, солдат, делящий драгоценную воду со своей собакой, рядовой, плачущий на груди убитого товарища, врач, засыпающий стоя от изнеможения, - картины длиной в мгновения, которые не забудутся никогда. Потрясающий эффект воздействия с минимумом массовки и знакомой с колыбели музыкой – это дорогого стоит. Жизнь подчас гораздо более страшна и жестока, чем любая выдумка сценариста: на гарнизон в 7-8 тысяч человек без тяжёлых орудий напало среди ночи около 17 тысяч. Рецидивисты отрезали электроснабжение и водопровод, фашисты закидали крепость бомбами и прикрывались пленными из мирного населения, ожидая, что гарнизон сдастся в первый же день, но защитники не сдались и тогда, когда поняли, что оказались в тылу и подкрепление не придёт. Они с голыми руками шли на врага, с гранатами бросались под танки, и не они, а немцы отдали первый приказ об отступлении – это ли не чудо, от которого мурашки бегают по хребту на протяжении всех двух с лишним часов экранного времени? Испробовав все методы и средства, потеряв огромное количество людей и всё же не сломив горстку храбрецов, махина вермахта сбросила двухтонный снаряд на несколько сотен сопротивляющихся бойцов, прошлась с огнемётами по казармам, сжигая заживо укрывшиеся там солдатские семьи. Но ещё целую неделю отдельные укрепления отстреливались – до последнего патрона, до последнего человека, до последней капли крови. Кто-то погиб или застрелился и был награждён посмертно, кто-то сдался или попал в плен и был расстрелян, кто-то выжил и угодил в жернова сталинских репрессий – на целых двадцать лет подвиг защитников Брестской крепости был забыт… а кто-то сумел рассказать за кадром обо всём пережитом, как Иван Клыпа, ставший прототипом того самого сироты-трубача Сашки, защищавшего Родину наравне со взрослыми и без сантиментов и жалостливых слёз вышедшего живым из ада.
После фильма я поторопилась домой, ибо написать рецензию, отвлекаясь направо и налево, - дело не минутное, а спать хочется и надо. Вот я спать сейчас и пойду, ибо завтра вставать к первой паре, а как может закончиться завтрашний вечер – сама не знаю. В любом случае, до новостей.)
[303x191]

[189x252]
До Неизвестный эскапист-мазохист, бросив семью, карьеру и, предположительно, богатство, заявляется в цирк гипотетического французского города и требует работу клоуна. Отказавшись от своего имени, он называет себя «Тот, кто получает пощёчины» - и его роль на арене действительно с тех пор заключается в том, чтобы его понарошку били по морде на потеху толпе. Наш герой явно тронулся умом: постоянно ведёт себя как пьяный и суёт нос не в свои дела – примечает, подглядывает, подслушивает, а интересного в цирке и впрямь хоть отбавляй. Директор Папа Брике (Пугачёв) обожает свою супругу-укротительницу Зиниду (Киршина). Та добивается, чтобы львы любили её не в фигуральном, а самом буквальном смысле, а вместе с ними – жокей Безано (Батрак). По жокею сохнет наездница Консуэлла (Солянкина) – дочь графа Манчини (Савинов), спускающего её жалование на несовершеннолетних любовниц. А в Консуэллу влюблён барон Реньяр (Жиров), которого отец прочит ей в женихи, чтобы поправить материальное положение. Понравилась Консуэлла и Тоту, и клоун вываливает на неё отборный бред о том, что она богиня, а он – бог, сошедший на землю, призывает её вспомнить своё рождение из морской пены и угрожает, что брак с простым смертным приведёт её к гибели. Но пророчества сумасшедшего она не воспринимает всерьёз, нелепый шут и даром ей не сдался, и тогда он обращается к Безано, уверяя, что он, тупой жокей, тоже бог и должен либо убить Консуэллу, либо убить барона, а Консуэллу увезти. Безано чужая невеста не интересует, и Тот решает вершить справедливость собственными руками – он попросту взял и отравил Консуэллу (говоря, что она «заснёт и проснётся»), барона (тот долго мучиться не захотел и застрелился прежде, чем подействовал яд) и себя (обещая посоперничать с Реньяром и «там»). О том, кем был Тот до цирка, зритель так и не узнаёт, только видит эпизод с неким господином из прошлого (Булатов), к которому Тот относится с отменным презрением, ибо господин увёл-де его жену и украл его гениальные «идеи». Для Тота он – жалкая «плоская тень», которая «живёт им», что выявляет в будущем отравителе манию величия в ещё более ярком и опасном свете. Неизвестно и непонятно также и то, зачем сей господин не месяц и не два с момента исчезновения Тота из родного дома разыскивал беглеца по всей стране, а разыскав, получил честное слово о невозвращении и оставил его в покое. При этом они говорят о покинутом Тотом мире с такой загадочной важностью, что начинаешь подозревать, не всерьёз ли автор пьесы, Леонид Андреев, считал своего персонажа мессией (был же такой древнеегипетский бог мудрости Тот), который, поюродствовав в клоунском гриме, засобирался таки назад на небеса и прихватил с собой страдающую амнезией реинкарнацию Афродиты – но тогда это уже совсем ересь какая-то получается. В финале покойные Консуэлла и Тот обнимают свисающие с колосников канаты, сладострастно их поглаживая, на фоне открывшихся за цирковыми афишами дверей, в которые заглядывает вся труппа в клоунских масках. Какова мораль этого пафоса? Я вижу в нём только подтверждение того, что все клоуны – маньяки, или хотя бы, как писал Левитин, «клоун – это та грань, за которой мужчина перестаёт быть мужчиной». Актёры, конечно, не виноваты, что Андреев умудрился написать такой феерический идиотизм, и стараются обрисовать характеры в меру своих скромных возможностей, но режиссёр явно перегнул с заигрыванием с публикой, наводнив и без того тесную сцену аж четырьмя кривляющимися клоунами в безвкусно кричащих костюмах, как будто клоуны и в жизни никогда не смывают грима и не перестают паясничать. Музыкальные мотивчики и одноцветное освещение (драматическим светом и здесь признан замогильно-зелёный) также оставляют желать лучшего, вывод: зрелище (ещё и почти трёхчасовое) на любителя.
После

Кто не в курсе откуда:

Дорога жизни — во время Великой Отечественной войны единственная транспортная магистраль через Ладожское озеро. В периоды навигации — по воде, зимой — по льду. Связывала с 12 сентября 1941 по март 1943 года блокадный Ленинград со страной. Автодорога, проложенная по льду, часто называется Ледовой дорогой жизни (официально — Военно-автомобильная дорога № 101).

И клип этот они снимали именно там. 

[197x286]
До У Арцибашева есть одно (но не единственное) замечательное режиссёрское свойство: любой литературный материал в его руках становится на удивление сценичным, театральным в лучшем смысле этих понятий. Вот и почти четырёхчасовые «Карамазовы» по пьесе Малягина – «симфонии страстей» - прошли как динамичный, увлекательный детектив, и при этом психологическое и эмоциональное напряжение не ослабевает наравне с напряжённой сменой событий. Зрителя без подготовки вбрасывают в самую сюжетную гущу – спектакль начинается с приезда Дмитрия (Филиппов) к Аграфене (Повереннова), хор деревенских девушек сменяется цыганским табором, весёлые пение и пляски разворачиваются по широкой просторной сцене – и отступают, чтобы познакомить нас с остальными действующими лицами. Медленно ползущая от кулисы к кулисе чёрная занавеска сужает пространство, в котором за столом встречаются другие два брата – Иван (Костолевский) и Алексей (Щедрин). Их разговор – одновременно диалог между Великим Инквизитором и Христом, первый буревестник, знаменующий начало несчастий, обрушившихся на семейство Карамазовых; почти сразу, в конце первого действия, солдатский конвой уводит Дмитрия в суд. Вся сценография – внутренний двор с дверями и окнами, в которые глядят зеваки, как во дворце Прокуратора Иудейского. Этот окружённый охраной квадрат – и есть поле битвы между добром и злом, но ангелов на нём не появляется – только Чёрт (Спиваковский). Комикующий бес на самом деле скорее страшен, нежели смешон – неотступно следует за Иваном, с охотой давая советы, пританцовывает среди цыган, поднося вино Дмитрию и Аграфене, записывает показания, а на суде обращается защитником Фетюковичем, изящно подставляя своего подопечного. А пока приговор не вынесен, рассказы Дмитрия и других свидетелей иллюстрируются флэшбэками, следующими от следствия к причине, как разматывающийся клубок, появляющиеся в них персонажи обвиняют или оправдывают его. Достаточно одной детали, чтобы перенести нас в тот или иной ключевой эпизод романа со всей обстановкой, атмосферой, настроением. Перед малиновой занавеской с колосников опускается подвешенный в воздухе стол – его Фёдор Карамазов (Лазарев), роскошный в своей омерзительности шут, раскачивает то в сторону Ивана, утверждающего, что Бога и бессмертия не существует, то в сторону Алексея, говорящего, что они есть. Бежевая занавеска – обиталище экзальтированной старушки Хохлаковой (Немоляева), благословляющей Дмитрия отправиться на золотые прииски. Добротный чёрный стул уготован старцу Зосиме (Охлупин), чью кончину ускорил своим паясничаньем Фёдор Павлович. И Хохлакова, и отец, возмущённо покидая зал суда быстрыми шагами, бросают Дмитрию, как проклятие: «отцеубийца!». Но вот зазвучал и голос защиты: на сцене появляется раскладушка, на которую ложится Катерина Ивановна (Коренная), когда Дмитрий решает дать ей денег. В тот момент Чёрт, тщетно убеждавший его не совершать доброго дела безвозмездно, и отрекается от него, превращаясь из друга во врага – а вот в душу Ивана он вцепился крепко, однако упустит и её. Но запоздалый бунт против Великого Инквизитора – а это никто иной, как сам Дьявол – обойдётся Ивану дорогой ценой: его признание в убийстве не воспримут всерьёз, и, объявив его сумасшедшим, зловещие монахи накинутся на него гурьбой и унесут, не сумевшего спасти своего брата. Решающее слово в деле против Дмитрия скажет короткая вспышка слепой ревности по принципу «а не доставайся же никому!» - последний ход Чёрта, стравившего Аграфену и Катерину, свидетелем ссоры которых стал Алексей. Но хитрецу рано праздновать победу: Дмитрий не сломлен, Малягин и Арцибашев даже отказали ему в нервном расстройстве, обозначенном у Достоевского, а любящие его люди готовят ему побег. Дмитрий, так по-русски увлекающийся, вспыльчивый, но добросердечный, верующий, у всего мира просящий прощения и не осуждающий своих гонителей, – конечно, главный персонаж спектакля, великолепно сыгранный Филипповым, как и все его роли; но немаловажны и линии младших братьев. Читать рецензию дальше

[215x300]
До Уже сразу в своей вступительной речи Спесивцев обозначил концепцию своей постановки «Ромео и Джульетты»: игра, «матч» между Монтекки и Капулетти. Арбитром он назначает Меркуцио, обаятельного юношу в чёрной майке с надписью «Sex, drugs & rock-n-roll», который мелом проводит черту поперёк всего зрительного зала, разделяя публику на Монтекки и Капулетти соответственно. Это требует времени, и раз пять в процессе своего занятия он заставляет зрителей по очереди кричать хором «Монтекки!» и «Капулетти!», соревнуясь в громкости, как команды на утреннике в детском саду. На этом обращения к зрителям не закончатся – хором будут также звать Ромео, словно Снегурочку, гостей на балу будут неоднократно искать в зале, поднимая выбранных с места, освещая лучом света и подставляя микрофон, чтобы те представлялись нерасслышанным именем того или иного внесценического персонажа. Хотя это вечерний спектакль, в зале много маленьких детей, которым нравятся такие игры, а на сюжет, скомканный и отодвинутый на задний план, им наплевать. Постановке уже сорок лет, но играют в ней только студийцы, принимаемые без всякого конкурса вне зависимости от возраста – проще говоря, это непрофессиональное действо, каковое можно найти практически в любой школе, только там за его просмотр не надо платить. Вся молодёжь должна присутствовать на сцене, дабы никого не лишать веры в свой актёрский гений и блестящую карьеру в будущем, поэтому главное действующее лицо – массовка, регулярно выбегающая нестройной толпой на узкую полоску сцены с улюлюканьем и свистом, поплясать под дискотечную музыку и разноцветное сверкание софитов. Стараясь привлечь к себе внимание, каждый пытается, как может, сопровождать происходящее на фоне этой толпы преувеличенными театральными жестами, девушки принимают модельные позы и машут ручкой в зал. Все – Спесивцев объясняет это бедностью – одеты в современную повседневную одежду, точнее, в то, что не жалко: к концу спектакля массовка, не раз постояв на коленях, выходит на поклоны с грязными пятнами на джинсах. Декорация – тоже, видимо, по бедности – построена в виде трёхэтажной металлической платформы, задника нет, единственная деталь антуража – два воткнутых в край сцены меча, рукояти которых служат подставками двум зажжённым свечам, которые всё время падают. Перед началом спектакля на мечах висят круглый медальон на цепочке и дамская корона с блестяшками – знаки отличия Ромео и Джульетты соответственно, меняющие владельцев с каждым новым днём по сюжету пьесы: итого четыре пары, надо полагать – каждая старше предыдущей. По какому принципу из множества юношей и девушек выбираются данные персонажи, непонятно: они совершенно не выделяются ни мастерством, ни талантом, ни естественностью поведения на сцене, не владеют ни текстом, ни жестами, ни пластикой, не выдают ни психологизма, ни эмоций, ни какой бы то ни было обрисовки образа вообще. Шекспировский стих декламируется скороговорочкой, как заученный урок, из пьесы по максимуму вымараны лирические и драматические монологи и диалоги, а акцент поставлен на репликах, обычно игнорируемых режиссёрами – сальных шуточках и каламбурах. Когда же нашим юным героям всё же приходится объясняться в любви и прощаться, их заливает зелёным светом, и они становятся до смешного «землисто-серыми», как выражаются медики о потерявших сознание. Нелепости вообще достойны отдельного упоминания, ибо запоминаются лучше всего: например, в сцене роковой дуэли из всех участников бутафорский меч есть только у Тибальда, поэтому Меркуцио противостоит ему с голыми руками, а Ромео сначала душит его шарфом, а затем закалывает лежачего его же оружием. В финале Ромео выпивает яд, скомкав медальон в руке и поднеся к губам, а Джульетта закалывается со словами «Пью за тебя» - не то перепутала фразы, не то таков режиссёрский финт ушами. Благо смена необязательных событий проносится перед глазами стремительно – всего за час сорок, не успеваешь соскучиться, глаза не успевают лопнуть от злоупотребления мельканием «рапиды».
После

[193x326]
До Человек съёжился на узкой койке, – доске, положенной на два стула, единственных декорациях, – кутаясь в белую простыню. Затем встал и заговорил, но его первые слова утонули в музыке Шнитке. А когда её звуки стихли, он оделся и ушёл в департамент – не выходя за пределы своего обиталища, пол которого усыпан бумажными листами. Так начинаются «Записки сумасшедшего» - моноспектакль Александра Лучинина: как представление, разыгранное тронувшимся умом графоманом и при этом неплохим актёром Поприщиным. Он поднимает листы, каждый из которых содержит новый день, и рвёт или комкает – он давно знает свой эпистолярный театр одного актёра наизусть. Все реплики – в зал, и в зал же – доверительные вопросы, беспомощно протянутая рука словно бы за помощью, поддержкой, подсказкой. Поприщин самозабвенно комикует, изображая свою пассию, её древнего отца и других персонажей в лучших традициях пародий и карикатур, открывая в тексте Гоголя столько смешного, сколько зритель и не предполагал. Чтобы обозначить собачек, он использует варежки на шнурках, фантом возлюбленной девушки – накрытый простынёй стул, начальство – высоко подвешенный пиджак. Но за его спиной постоянно стоит Лучинин, с не меньшей иронией рисующий своего героя, подчёркивающий его недалёкость, наивность, нелепое поведение. Впрочем, есть в этом безобидном, почти трогательном посмешище, гоняющемся за перепиской собачонок, одна пугающе человеческая черта – одержимость. И отнюдь не любовью, а властью – с первых минут он даёт понять своё самомнение и амбиции: он – благородный человек, дворянин, того и гляди выбьется в генералы. Однако желаемое не становится действительным – Поприщин, ненавидящий лакеев, сам остаётся вечным слугой начальника департамента и терпит насмешки, выдавливая только хрестоматийную фразу Акакия Акакиевича: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?». В нём копится беззубая мстительная озлобленность, вынашиваются мелочные планы занять положение выше своих обидчиков, плюнуть на них свысока, ведь в бюрократическом мире не существует личности и гордости, а только иерархия чинов, возносящая одних ничтожеств над другими. Мечты завоевать генеральскую дочь – лишь часть его несбыточных фантазий о вожделенном высоком статусе, и их крушение приводит к усугублению болезненного расхождения воображаемого достоинства Поприщина с реальным отсутствием оного. Окончательно сойдя с ума, мелкий чиновник производит самого себя в короли Испании, не задумываясь о последствиях – а бумажная корона оказалась тяжелее настоящей. Пытки, обрушившиеся на несчастного монарха со стороны «Великого инквизитора», заставляют публику сменить смех на острое сочувствие зарвавшемуся «маленькому человеку», никому не сделавшему ничего дурного, никем не защищённого. Невозможно заметить, в какой момент обаятельный молодой человек, с улыбкой пытающийся представить себя в лучшем виде, превращается в измученного мужчину без возраста с застывшей на лице гримасой страдания и безумия, тяжёлую в психологическом и эмоциональном плане роль. Знаменитая финальная реприза про шишку под носом загадочного «халдейского дея» - отчаянный рывок в спасительное забытьё юродства, когда мании величия уже нет, а не прекращающееся «лечение» неизбежно ведёт к новым, гораздо более страшным, оставшимся за кадром расстройствам рассудка. Это глубже, точнее, страшнее, нежели моноспектакль театра Фоменко по тому же произведению, где тихое помешательство окрашивалось одновременно в лирические и мистические тона. Единственный минус данной постановки – свет, игра которого сводилась к приглушению, сменяющемуся яркой вспышкой, ударяющей по глазам. Но он незначителен, и чуть менее двух часов непрерывного присутствия на сцене актёра, играющего с полной самоотдачей, пролетают незаметно, сразу захватывая и до конца не отпуская внимание. Это действительно стоит посмотреть.
Хвастаюсь

Внезапно начался ноябрь, и к сегодняшнему утру мне таки отключили кабельный инет, весь октябрь проработавший неоплаченным – но ноябрь оплачивать буду, ибо Йопта вечерами тормозит. Капустник капустником, а вставать сегодня всё равно пришлось к первой паре, и я даже не жалуюсь, ибо разобрали наконец оставшиеся работы по актёрскому моменту, включая наши с Аней по «Соне». Потом мы приступили к изготовлению табличек для Лизы, обклеивая обёрточной бумагой, спёртой Алиной из Икеи, листы ватмана; ею же (бумагой, не Алиной) обклеили книжки и по моему предложению написали на обложках «Что делать», «Кто виноват» и «Кому на Руси жить хорошо». Потом, так как времени оставалось мало, не доделав, отправились к двум пешком в учебный театр ГИТИСа, поломились было в главный вход, но он был ещё закрыт, и никто не отзывался. По соседству за забором лаяла сторожевая собака МинКульта, кто-то послал нас в обход здания к служебному входу, и с грехом пополам мы его нашли. На сцене уже кто-то репетировал; мы сложили вещи в партере, кто-то пошёл покурить, кто-то – дорисовывать таблички, и тут на сцену позвали нас. Собрались с грехом пополам, после того, как несколько минут нас торопили и требовали начать половинным составом, не успели разведать освещение сцены и расположение микрофонов, отыграли как смогли – и нам назвали нашу очередь и попросили освободить помещение. Подхватив манатки и пометавшись по театру, мы пришли к гримёркам, которые все уже были заняты, так что нам пришлось отказаться от дальнейших репетиций и обосноваться на рояле в холле, где порядок действий и реплик можно было только проговорить по ролям. На дорисовывание табличек маркер был один, и он заканчивался; спас положение Антон, который купил несколько маркеров, а заодно воздушный шарик с глазами для Ани, и все свободные руки пошли на таблички, включая начавших подтягиваться родителей. Мои тоже пришли, но я до них не докричалась, зато они заняли хорошие места, когда прозвучал первый звонок, а из наших занять места догадалась только Аня – себе и своей маме. Некоторое время я пользовалась местом её мамы, потому что она опаздывала, а потом села, как большинство студентов, на полу в проходе – посмотреть несколько номеров перед нашим. Только когда мы собрались за кулисами, выяснилось, что два микрофона ведущие отнесут по разные стороны сцены, так что мне пришлось не участвовать в первой части, когда народ пел мотивчик из «Пяти подвигов» и передавал студенческие по цепочке, а выхватывать себе микрофон у ведущего и перебегать сцену за задником. Пересказывать весь наш номер, по большей части состоящий из Хармса (aka из опять-таки «Пяти подвигов») с кусочком Гиляровского, смысла не имеет, порадуюсь только, что публика смеялась чаще, чем я предполагала. Местами, конечно, мы слажали, не без этого – мою финальную фразу не было слышно, потому что я впервые в жизни взяла в руки мегафон и он не сработал, и стулья со сцены забыли забрать с собой, помешав выходу следующих выступающих. Вернув реквизит на столик перед гримёрками, мы разошлись – в частности, я присоединилась к тем, кто пошёл обратно в зал досматривать программу. Номера первокурсников чередовались с выступлениями курсов более старших; многое порадовало – и из актёрских, и из музтеатра, и из балетников. По окончании капустника решено было сперва отправиться отмечать, не дожидаясь объявления результатов, поелику Наталья Сергеевна торопилась, а Лизу, которой тоже надо было уйти домой пораньше, оставить в зале. Я оделась в гардеробе, заставила маму вернуться от метро и снабдить меня деньгами, постояла с народом на свежем воздухе, но объявление результатов с раздачей слонов – денежных премий от спонсоров – началось раньше, чем мы все собрались, и пришлось возвращаться в зал. И подумать только…
[459x164]

Легла я, конечно, поздно, да ещё и заснуть долго не могла, но потом биологические часы таки сдались, и я проснулась за секунду до звонка будильника, чтобы позавтракать, и отправилась в путь. Он лежал на Арбатскую, в Манеж, на Первую международную выставку «Искусство куклы» - был последний из трёх дней её работы (почему ей не выделили неделю, как ожидающейся после православной ярмарке?), пропустить было нельзя. К дверям вела очередь… самая длинная очередь, какие я только видела на выставки, длиннее, чем когда в Пушкинку привозят шедевры мировой живописи. Благо продвигалась она быстро, погода была как по заказу солнечная, тёплая и сухая, а я захватила блокнот и ручку и царапала черновик. Билет без льгот обошёлся в 300, я спустилась в гардероб, сдала куртку – там очередь шла медленней, мест не хватало – и отправилась в зал. Где-то там было очень просторно, где-то – тесно, но везде смотреть приходилось над головами: хотя на моей любимой ежегодной выставке на Тишинке проходы везде узкие, там толкаются разве что нечаянно, а здесь отчаянно работали локтями все, маниакально стремясь подобраться как можно ближе и сфотографировать решительно всё. К тому же по соседству в том же Манеже проходила меховая ярмарка и фонила на весь район – в гардеробе долго находиться было чисто физически невозможно, да и в зале тяжко, что усугублялось людьми, приходящими на одну выставку с другой со шкурами на плечах и куклами в кошмарных шубах Александры Кукиновой, по которым сейчас весь интернет прётся (на иллюстрации – которая без шуб, своровала из Дома_Кукол, за что ему спасибо). Впрочем, я быстро поняла, что задерживаться смысла не имеет, и проходила быстрым шагом мимо стендов, которые ничем меня не цепляли; долгое время я даже думала, что ничего душевного не увижу, но были, конечно, и интересные и красивые куклы (особенно девушка-ловец снов), и любимые мастера мишек-тедди (особенно меня почему-то на этот раз умиляли зайцы). Конечно, выставка была разнообразна: авторские и заводские куклы и игрушки, победители конкурсов, тематические подборки, экспонаты из музеев кукол разных стран, куклы, больше смахивающие на скульптуры и инсталляции, куклы для мультфильмов (в том числе «Гадкий утёнок» Бардина), валяшки крошечные и огромные, металлические и деревянные механические штуковины, картины, фотографии, мастер-классы для детей – всё подряд, всего понемногу. Уж лучше остановились на чём-то одном или допустили больше участников, а то вышеупомянутая выставка на Тишинке, хоть и не названа «крупнейшей в мире», куда разнообразней. Хотя, конечно, стоит учитывать, что к последнему дню многое раскупили… да я и ожидала большего – в частности, предполагала, что BJD будут править бал, а их было всего несколько в центре зала, разодетых так, что узнать было проблематично. Я не хотела уходить без сувенира и присмотрела по ходу две совы – расписанную деревянную ёлочную игрушку в форме яйца и свистульку из сырой глины с рунами на груди. Обежав всю экспозицию, некоторые ряды – не по разу, я спросила, почём они – первая оказалась за тысячу, вторая за 600, меня задушила жаба, и я поспешила в гардероб, который, как объявляли по громкоговорителю, закрывался в пять. Сбежав из Манежа, я только напротив Библиотеки смогла спокойно дышать, дошла до Художественного кинотеатра, алкая позитива, дождалась своей очереди к расписанию, убедилась, что смотреть нечего, и пошла пешком по Арбату, жалея, что не сходила сегодня куда-нибудь на мультик «Союз зверей». Прошлась, приехала домой пораньше, и праздник таки удался, а завтра ещё один – наш долгожданный, выстраданный многими репетициями капустник. В общем, мои дорогие, ещё раз всех с Самайном и сопутствующими праздниками – и до следующих новостей. У нас фестиваль NET на носу, работать будем да на спектакли похаживать, скучно, чую, не будет до самой сессии)
[278x220]

[302x371]
Есть, говорят, на дальних островах, где зеленей холмы и небо шире, такие деревеньки небольшие. Их жители скупятся на слова, поджары, темноглазы и быстры, и смотрят, словно долго ждут чего-то... по осени, когда горят костры, приходит к ним Великая Охота.

Охота, что древней иных миров! Пьянее хмеля, жарче губ любимой! Охотников зовёт чужая кровь, они летят, петляя меж холмов, и горе тем, кто повстречался с ними. Убьют? Возьмут с собой? Лишат ума? Даруют скачку, дикую, как счастье? Не знаю. Но назад не возвращался никто из тех, кто ночь застал в холмах.

Лишь раз в году, под вечер ноября, раздастся стук копытный у ограды. И встанут у деревни, как парадом, пришельцы на диковинных зверях. Один - как конь, но ног - считай! - шестнадцать, вот лев с рогами, вот златой олень... те, что привыкли в вечном вихре мчаться, стоят и ждут в вечерней сизой мгле.

А им навстречу - тонким ручейком - идут подростки, старцы, девы, дети... им снились сны. Их звал с собою ветер. И им идти спокойно и легко.

Трава почти до пояса порой, потом - по грудь, потом - уже по шею. И ноги неожиданно слабеют, и хочется шагать на четырех. Клыки острей, лоб ниже и короче, пятно из белой шерсти на груди. Ты слышал зов? Мечтал? Теперь иди. Охота получает новых гончих.

Лишь раз в году... ушедшим - вечный бег. Оставшимся - зима, весна и лето. Печётся хлеб и подрастают дети. Чтоб, возмужав, взглянуть в лицо судьбе.

Но кровь разбавить легче, чем вино. Рассыпались по миру полукровки, не помнящие призрачного зова, не знающие странных этих снов. Живут такие, в общем-то, повсюду, ведут свой быт, растят своих детей, ну разве - лучше видят в темноте, а внешне, как ни взглянешь, просто люди.

Лишь иногда, в преддверьи ноября, их тянет за собой неслышным воем, осенней непроглядною тоскою - туда, где меркнет тусклая заря. Чтоб кто-то улюлюкал, гнал коней, чтоб были топот, звон, веселье, флаги... но нет тебе хозяина, бродяга. И плач собачий тает в вышине.
© wolfox

До Островского, коего я не большой любитель, я готова смотреть разве что в постановке немногих режиссёров, таких, как Райкин, потому что его спектакль – это по определению хороший спектакль. Из сонмища поучительных «пьес-пословиц» он выбрал громоздкое название «Не было ни гроша, да вдруг алтын», чтобы создать пугающе современное полотно под звучным заголовком «Деньги» и в интригующем жанре «криминальной сказки», не изменив при этом ни строчки колоритного авторского текста. Сценография Разумова воспроизводит с документальной точностью те трущобы, в которые сунется не каждый столичный житель из тех, кто может позволить себе билет в театр: ряд гаражей, на одном из которых красуется надпись «Тамада. Баянист. Услуги», таинственным образом заполонившая все уголки Москвы, обшарпанные стены домиков-бараков люмпен-пролетариата, облитый краской остов автомобиля, как скелет древнего животного, когтистая «лапа» подъёмного крана вместо «длани фортуны». Через зрительный зал то и дело гулко проходит поезд, отдаваясь в груди звуковой волной, мелькая светлыми квадратами окон и взметая со сцены вихри пакетов и прочего мусора. Обнажённая задняя стена сцены, с галереей-мостом и колосниками, служит самым подходящим фоном для этой Богом забытой промзоны. Домна Евсигневна (Бутенко-Райкина) в оранжевой форме путевого рабочего поворачивает шлагбаум, Истукарий Лупыч (Кузнецов) для вида содержит магазин, а на деле организует воровской притон с неоновыми огнями, златозубые обитатели которого озвучивают спектакль бодрыми блатными песенками на женские голоса. Их дети – мещанский сынок Елеся (Егоров) и дворянская дочь Лариса (Селедец), как дворняги, оставляют метки на стенах подворотен и бегут на запах, сопровождаемые жужжанием мух, и пока не дошло до греха, родители сговариваются о женитьбе. А отставной чиновник Крутицкий (Суханов) своей племяннице Насте (Гусева) добывает справку «бедной невесты» и отправляет просить милостыню – но и ту отбирает, и, чтобы девушка не умерла с голоду, его жена Анна Тихоновна (Варганова) решает продать её богачу Разновесову (Девонин), въезжающему на сцену в настоящем джипе. Но среди всего этого страшного дна, беспросветной замкнутости мира зависти, подлости, лжи фигура Крутицкого – самая страшная, самая правдоподобная и убедительная, скорее гоголевская, нежели островская: Плюшкин без проблесков наличия души, роль на предельную самоотдачу, на разрыв аорты. Его безумные глаза всё время навыкате, голос срывается и хрипит, он окончательно потерял человеческий облик, беспокойно мечась из угла в угол, остервенело копаясь в помойном баке, кутаясь в бомжовскую изодранную шинель. Он морит голодом свою семью, желая скорейшей смерти «лишним ртам», унижается на паперти, но мы-то уже знаем, что он не нищий: его каморка и подкладка шинели набиты тысячами ассигнаций, совершенно бесполезных, нажитых казнокрадством, взяточничеством, ростовщичеством. Огромной властью над судьбами соприкасавшихся с ним людей обладал фанатик, маньяк, дряхлый не столько от старости, сколько от недоедания и постоянного страха за свои богатства! Читать рецензию дальше (спойлер!)
[305x172]

До Триптих, как известно, – композиция разрозненная и цельная одновременно, связанная не только персоной автора, но и неким общим сюжетом. В «Триптихе» Фоменко автором выбран Пушкин, а действие перетекает от мира бытового и привычного к абсолютной фантастике мира потустороннего. Первая история продолжительностью примерно в один час – «Граф N», полностью оправдывающий определение своего жанра: «сентиментальный анекдот». Немолодой Нулин (Бадалов) останавливается у скучающей Натальи Павловны (Тюнина), и его романтическое сознание тут же раскрашивает банальное чаепитие любовным увлечением и надеждами на взаимность. Ночью он прокрадывается к ничего не подозревающей «пассии» на фоне задника с репродукцией картины Рубенса «Тарквиний и Лукреция», освещая свечой пышные формы обнажённой героини великого художника, а убегая от разгневанных домочадцев, срывает этот задник, и его снова вешают вверх ногами. Пасторальные фантазии с распеванием водевилей про призраков высмеиваются и противопоставляются реалистичной и сочной фигуре барина (Литовченко) в гусарской форме, чьи песни на стихи Давыдова выражают его главные интересы – лошадей, охоту, выпивку. Но главный персонаж – молодой поэт Лидин (Пирогов), alter ego Пушкина, из-под колосников раздающий актёрам указания и обеспечивающий синхронный перевод с французского на русский, что подчёркивает театральность происходящего. Дом Натальи Павловны – шаткие подмостки, подвешенные над полом сцены, приподнимающие героев над «презренной прозой» жизни, но не обеспечивающие им устойчивости. «Переходная» история – «О Дона Анна!»: там призрак уже становится полноправным действующим лицом, зато условность, что примечательно, ослабевает, хотя не исчезает совсем. Сценография второго эпизода, в отличие от лёгких и воздушных лесенок и раскачивающихся платформ первого, монументальна, почти тяжеловесна, открывается в глубину театрального фойе с мраморными ступенями, но это тоже эффект. Эротические и драматические события с быстротой венецианского карнавала сменяют друг друга прямо на монастырском кладбище, под стук колотушки ночного сторожа, и когда Лаура (Джабраилова) поёт для своих гостей, на крест вешают одежду, превращая его в подобие пугала. Монахи в чёрных рясах с капюшонами, скрывающими лицо, в финальной сцене будут скакать по плитам с горящими свечками, как пляшущие бесенята, а статуя Командора выше человеческого роста появится из клубов сценического дыма, в инфернальном голубоватом свете. Очевидно, что эта «страшилка» пугает настолько же, насколько серьёзна коллизия «анекдота» - Фоменко и с неё снимает пафос, показывая бледного покойного Командора (Литовченко) тщедушным и даже комичным; он говорит спокойно и устало, оставляет в руке Дон Гуана (Пирогов) латную перчатку, ту самую «тяжёлую десницу». Внимательный читатель уже догадается, что наиболее естественным, как это ни парадоксально, будет смотреться третье действие – «Мне скучно, бес…», соединившее два варианта развития событий после этой сакраментальной фразы: из канонического текста пьесы и пушкинских черновиков. Точнее, наоборот: сперва Фауст (Пирогов) в компании экстравагантного Мефистофеля в лиловом плаще и с красным пером на голове (Бадалов) отправляется прямиком в Преисподнюю – погостить и развлечься. Её обитатели, мистериальные маски, в чёрных одеждах с болтающимися на них бутафорскими костями, шутят репликами из Гёте, играют спектакль – «антифауста» из «Двух часов в резервуаре» Бродского. И только потом возникнет Гретхен (Тюнина) за вращающимся колесом прялки, сначала как тень, мираж, Фауст доберётся к ней через колеблющееся море – серебрящуюся в приглушённом свете ткань. Но проданная Дьяволу душа неспособна к любви, и равнодушно Фауст бросает: «всё утопить». Огромная волна, тоже из ткани, падает из-под потолка над зрительным залом, несётся на сцену и накрывает собою всё, сметает, перемешивает обломки мира человеческого и мира демонического. Читать рецензию дальше
[261x178]

До Роман Йозефа Рота «Иов» ветхозаветную историю о несчастном праведнике, пострадавшем от спора Бога и Сатаны, не пересказывает, а только цитирует. Сюжет сего произведения, поставленного в виде двухчасового спектакля Йоханом Симонсом, не пронизан унаследованным от язычества духом неумолимого рока, в пучине которого человек – беспомощная щепка. Напротив, его можно было бы назвать наивной сказкой, построенной по избитой схеме, если бы не почти детективная непредсказуемость: с самого начала мы не сомневаемся, что чудо произойдёт, но почти до самого конца не знаем, кто здесь – «современный Иов». Первым на сцене появляется сын учителя из русского местечка Цухнова – Менухим (Сильвана Крапаш). Юноша красив, хорошо одет, вот только ходить и говорить не может и периодически страдает эпилептическими припадками. Братья хотят его убить, мать – мечтает вылечить, а отец, правоверный еврей Мендель (Андрэ Юнг), не желает предпринимать ничего, полагаясь на волю Божию. Идут годы, братья покидают дом: Иона уходит на царскую службу в армию, Шемарья дезертирует за границу, обосновывается в штатах и превращается в преуспевающего бизнесмена Сэма. Когда Мендель застукал дочь Мирьям с казаком, семья решает переехать в Америку, бросив больного Менухима на произвол судьбы. Но обрести счастье не получилось: Сэм отправился на войну защищать своё Отечество – США – и погиб, Иона пропал без вести, мать умерла, Мирьям сошла с ума. Мендель остался в одиночестве; пассивный, безвольный, он в последнюю очередь из всех персонажей начинает вызывать сочувствие, и не столько потому, что потерял всё, что имел, сколько потому, что не забыл о Менухиме, о покойной жене, о родном Цухнове и привычном, естественном для него быте. Позже всего он теряет веру и поднимает маленький личный бунт-забастовку, отказываясь от молитв, постов, богохульствуя, зато обретая цель – вернуться в Цухнов и там умереть. Если, по ветхозаветной традиции, очеловечивать Бога как «внесценического персонажа», он предстаёт здесь не суровым ревнителем, требующим беспрекословного исполнения всех правил, канонов и запретов, а радетелем за свободу личности по принципу «на Бога надейся, а сам не плошай». Чтобы Мендель наконец понял, что рабские покорность и смирение не приносят благих результатов, пришлось неоднократно «намекнуть» с поистине божественным размахом, а когда осознание свершилось, наградить не менее щедро. Излечившийся Менухим, ставший знаменитым композитором и дирижёром, автором любимой музыкальной композиции Менделя, нашёл своего отца и ввёл в свою семью, заново подарив смысл жизни – невестку и внуков. Воссоединение Менделя с сыном до крайности мелодраматично – в день Пасхи, с трогательным узнаванием и вспоминанием, всепрощением и заботой, но трагизма предшествующих событий такой хэппи-энд не снимает. Он выполняет примиряющую функцию, напоминая, что лишения – такая же неотъемлемая часть любого чуда, как и приобретения: всё познаётся в сравнении, значит, чем глубже горе, тем полнее и радостнее воспринимается счастье. Как бы выразился Сомерсет Моэм, life is full of compensations. Получившаяся притча, весьма популярный в современном театре жанр, нуждалась в максимальной условности и отстранённости, дабы избежать навязчивого морализаторства, однобокости и скучного серьёза, но и убить философское содержание нарочитой театральностью было бы недопустимо. И немецкий режиссёр пошёл практически тем же путём, что и на предыдущем фестивальном спектакле – режиссёр абхазский: раздал половине актёров по нескольку ролей, в некоторых местах игру заменил рассказом от первого или третьего лица, позволил большинству монологов и множеству реплик звучать в зал, по-брехтовски, как с трибуны. Пластика, мимика, жесты – всё демонстрирует представление, а не переживание, при этом не разрушая тонкой атмосферы, словно позволяющей увидеть крестьянские избы русской глубинки и огни большого города, почувствовать запах леса и раскалённого асфальта. Читать рецензию дальше
[302x196]