Чутьё, положим, не подведёт, - да толку в твоём чутье.
Ты сам решил не внимать тому, что тихо скребёт в груди.
Всё те же волны, и облака на небе как будто те,
Но всяк земной и небесный знак тебе говорят "уйди!"
"Уйди!" - звенит городской трамвай, не думая тормознуть.
"Уйди!", - вослед, подымая шерсть, с тревогой глядят коты.
И если ты для кого-нибудь сойдёшь за кого-нибудь,
Коты - они прозревают суть, и видят таких, как ты.

Ты знаешь явки и адреса. Ты помнишь простой пароль:
"Bongiorno, барышня, как дела? Не скушно ли вам одной?"
Ведь надо всё-таки доиграть когда-нибудь эту роль,
А дальше, может, она, глядишь, и станет тебе женой.
Ты помнишь улицу, помнишь дом, и шар голубой над ним.
И двор, и в центре двора фонтан, в котором журчит вода.
И тот же самый вдали вулкан - и абрис его, и дым.
Но разум шепчет: "Постой! Постой, не надо тебе туда..."

Поскольку не занавешен там стоит на окне цветок.
Едва взглянув, кабы был смышлён, ты понял бы - дело дрянь,
Что всё уже совершило здесь помимо тебя виток,
Что нынче там незабудка, а когда-то была герань.
"Вернись в Сорренто!" - зовёт певец, вчера лишь сладкоголос.
Он всё, что хочешь, тебе споёт за пару твоих монет.
Однако же никому туда вернуться не удалось,
Ввиду того, что Сорренто есть - тебя уже больше нет.

(с)

Я люблю кругосветные фонари,
так люблю перекладины на мосту –
я их выдумываю, как мыльные пузыри
выдуваю в раннюю темноту.
В городе Вечер жили черновики.
Дворники-вторники бегали по стеклу строки.
Строка не линия, а окно, и за ней темно, и она не она – оно,
оно не сплюшь и не дышь, и не врёшь, не ждёшь,
в воздушном сыром трамвае едешь по сентябрю, и дождь.
Первое, что помню и говорю, – дождь.
Так шуршит в подушке гречневая шелуха,
память черновика.

Спросонок вопрос похож на рваный носок,
он отложен на выброс, он виноват в том, что попал впросак, угадал ответ –
смотрит из сентября, как цельный отдельный свет
движется за прямым углом по своим делам,
как акварельный свет, параллельный свет
из своего далёкого далека
режет напополам бегство черновика.

Город как веер. Это почти Китай.
Здесь инфантильно, банально, больно, ветрено и никак.
Я так люблю журавликов из бумаг,
думаю ими: только не улетай
в голое небо чистовика,
только ещё останься, хотя бы так,
у меня в руках.

Там, где торгуют обувью и вином
и фонари стоят в одноногий ряд –
прошлое к ним спиной, будущее спиной,
из никогда в нигде о себе горят, –
дворники-воры там стоят на стекле вдвоём,
стекло состоит из зренья и языка.
Последнее, что я помню, – моё, оно всё равно моё.
То, что зачёркнуто. Сердце черновика.

(с)

Когда он приснится тебе, дружок, то это симптом любви. Иди к докторам, порошки глотай, под капельницей лежи. Но если по-прежнему сердце жжёт, то чёрт с ним, как есть, живи, поскольку всё лучше, чем пустота, чем жизнь в кромешной лжи. Пускай он приходит к тебе во сне, раз незачем наяву, пускай он целует тебя в висок и глушит с тобой вино, пускай улыбается по весне и курит тайком траву, — прости ему всё, раз уж это сон, смотри его, как кино. На самом-то деле он где-то там, в далёкой чужой земле. Он пьёт своё виски и спит с другой, он счастлив, а как ещё? Его голова по ночам пуста, и так уже десять лет, а может, и больше, но под рукой всего лишь примерный счёт. Скорее всего, полагаю я, их двое, а не один. Которого видишь в полночных снах — такого теперь люби. Тот, первый, без снов, в неродных краях, с огромной дырой в груди — не нужен, останься с собой честна, он стёрся, исчез, убит.

Нам снятся пожарища городов, руины кирпичных стен, иссохшие русла равнинных рек, осколки могучих скал, торосы суровых полярных льдов в их гибельной красоте, метели в хроническом декабре и северная тоска. Затем мы мельчаем, и снится нам, как мы покупаем хлеб, как пьём в подворотнях чужой портвейн, разлитый из-под полы, и матом исписанная стена, и крабовое филе, и мерзкий узор проступивших вен, и вопли бухой урлы. Затем опускаемся мы на дно, в холодный пустой подвал, где нет ничего, да и жизни тут — две крысы да таракан, и больше, дружок, мы не видим снов, поскольку душа мертва, а тело, упавшее в немоту, продаст себя за стакан. Предсмертная стадия, высший сорт, шагающий прочь фантом, монета в любом из ослепших глаз и запах сухой травы, ритмичный пронзительный скрип рессор, но если уже никто во сне никогда не увидит нас, то, видимо, мы мертвы.

И если чужое лицо во тьме вдруг станет твоим лицом, и ночь превратится внезапно в день, и свет обовьёт кровать, то помни о нём, и мечтай о сне, и локон крути кольцом, пускай он живёт неизвестно где — не смей его забывать. Он будет любить не тебя, прости, он будет совсем другим. Он будет снимать в подворотнях шлюх и пить с ними терпкий ром, в груди его будет дыра расти, дыра от твоей руки, от глупого слова, мол, не люблю, с обеих его сторон.

А там, за окном, самый первый снег, чуть видный, едва живой,
Ложись, засыпай до своей весны, когда уйдут холода.
Покуда ты видишь его во сне, он твой, ну конечно, твой.
А значит — поскольку ты любишь сны, он будет твоим всегда.

(с)

А я вот Евангелие от Матфея начал читать и мне так нравится, что я готов перечитывать десятки раз. Это настолько красиво и к тому же я просто получаю какое-то удовольствие эстетическое или духовное( в смысле сродни религиозному экстазу), но я чувствую , что это именно для меня, как бы утопично все это не выглядело на фоне того мира в котором мы живем, но Иисус тоже жил не в лучшем мире и соотношение хорошего и плохого тогда, как и сейчас нисколько не изменилось.

Все так удивительно , невероятно, жутко и классно, ужасно, тошно и в то же время лучше быть не может сейчас. Именно сейчас, но мне теперь есть ради чего жить и я не сдамся. ДАДАДА.
Сколько раз я уже это повторяю..
Вот недавно перечитывал все здесь и наткнулся на порядочное число подобных обещаний. А потом очередной раз разочарования. В этом году я почти ничего не нарисовал, мало , очень мало, меньше, чем во все прошлые года, как бы унылы или напряженны они небыли, чтобы ни происходило, но сейчас за 2010 года у меня закончена одна картина и одна скульптура.
И еще я боюсь продолжать новые две картины, просто , ну вот так.. И не знаю что делать дальше, и не знаю стоит ли делать что-то в этом направлении , а в каком тоже не знаю, а может и знаю все , просто ною тут, как обычно. Ною потому что все как то несовершенно и будет так дальше, пусть я даже добьюсь того , чего хочу сейчас, потому что художником я останусь до тех пор пока вот именно так , как сейчас, но еще и с кистью в руках.
Было бы время.

Ну я что-то такое нарисовал вроде бы, но мне этого мало, так же как мало всего, что я сделал за всю жизнь.
А еще я вот только что пересматривал картины и наткнулся на некоторые старые работы, многие из которых уже уничтожены или утеряны непонятно где или у кого, так вот я сейчас не против был бы их повторить, заново чтобы, изменив что-то и добавив, но идеи то стоющие были, исследования и решения тоже, только техники еще не хватало, да и сейчас нельзя сказать чтобы прям так уж круто, просто как то все равно получше, и я думаю , что надо бы все это вернуть, в ближайшее время, как раз будет время подумать о том как дальше жить, мне ведь сейчас.. Не понятно.

Очень жаль , что все хорошее так быстротечно, но блин, иначе ведь не было еще ни разу.
Единственное что, я начинаю приходить к пониманию того , что Эдем в его классическом понимании- единственная достойная цель ради которой стоит жить, попасть туда я имею ввиду.
И никакие альтернативные версии, стилизации, оригинальные решения, все это не уместно по отношению к тому ради чего жить, все наши дела, мысли , поступки всего лишь способ заслужить те или иные блага.

Лину

I

Осень не время перебирать слова. Слово не греет рук и не стоит спора. Вот погляди: умирающая листва, меркнущий город и человек, который смотрит в окно, улыбается, но потом, чуя, как ночь нестерпимо течёт под кожей, – Господи, шепчет, Господи, сделай меня листом, Господи, шепчет, я не могу так больше! Сколько ни радуйся свету в чужих домах, сколько ни собирай себя по осколкам, Господи, шепчет, там впереди зима, поле нехожено, выстужено, безмолвно. Я не хочу учиться ходить по льду, сделай меня листом – это лучший выход; только не тем, что раскрылся в Твоём саду – тем, что упал на землю и снов не видит.
К вечеру он обретёт под ногами твердь, окна заклеит и выключит свет на кухне, выпьет сто грамм, успокоится, выйдет в сеть и убедится, что за зиму мир не рухнет. В общем-то, всё неплохо, но вот беда, тянет куда-то вниз, где не видно неба, в чёрную ночь, под надёжную кромку льда, выйти за самый край и уснуть под снегом. Тут он припоминает свои слова, Господи, говорит, это всё неправда, Господи, удивляется, как Ты меня назвал? Господи, плачется, может, вернёшь обратно?
Он, дурачок, не знает, как повезло тем, кого над зимой, над застывшей жизнью, выше домов и улиц несёт крыло, прочно опутав сетью сухих прожилок.

читать дальше

и ложись на дно, пусть завидует Ив Кусто.
разнеси себя на точки: пять, десять, сто...
и останься в одной из пауз, теней, пустот,
вне любых частот.
лучшей музыки не (на) видимая карусель.
99,6, (ты), 99,7...
совершенно не (на) видимая волна.
и реши, что даже лучше, что ты одна
в ту минуту, когда сжимает в когтистых лапах,
ты не будешь слабой.
ты же не любишь слабых.

и в мобильном смеётся молча режим “без звука”.
ты потянешься к нему и отдёрнешь руку.
и пока время лета точит в углу ножи,
это действие отмене не подлежит.
и пока живое разносит в куски картечью,
что-то мимо - мимо - мимо - уходит в вечность.
и когда немного грустно, немного больно.
это просто - сила, а вовсе не сила воли.
в ту минуту, когда танцуешь в когтистых лапах,
ты не будешь слабой,
ты же не любишь слабых.

(с)

Нерождённые слова
горло теребят.
Я училась убивать -
начала с себя.

Г.Л.Олди


И не выкрикнуть, скорбя, в ледяную высь небес:
"Как я буду без тебя?!" - как-то буду, если есть.
Где сожжённые мосты, белый свет и битый лёд,
где все времена пусты, ибо каждое пройдёт...

Не судьба и не судьбец - до вершин не догрешить
и не то, чтоб "для" и "без" - я училась просто жить:
лгать, смеяться, пить вино, быть немой, слепой, пустой -
там, где снег летит в окно - тополиный и простой,

верить логике сих дней - в правый суд: напрасный труд,
не оглядываться вне - всё равно там не зовут.
Проходи своей кривой! - не отыщешь по кругам
век, где я была живой - и ходила по снегам,

понимала, как играть, заплетала миражи -
и клялась не умирать: всё равно не убежишь
там, где лгали все слова - у бессилья всяких крыл,
там, где я была жива, там, где ты меня забыл.

Слышишь - верую в предел этих каменных небес!
Но любой оглядке - где? - всё равно звучит: не здесь.
Я училась "нет" и "да"... Мелом - хлеб, вода - песком.
Пониманью: ни-ког-да - безнадежное: доколь?! -

в там, где порастут травой те безвременные дни...
Я училась быть живой. Вышло плохо. Извини.

(с)