«бриг-китобой» уже приключился. осталось только свернуться в грецкий орех и не дать памяти себя разгрызать и погрызать. миллион раз сулю себе «хорошо», оно приходит и уходит, остаётся надежда, что вернётся. сидим с надеждой на подоконнике, смотрим на лиловое небо. оно и неплохо — когда небо занимает всю голову целиком. цвет, ощущения, фактура... фактура — снежинчатая, ощущения — кисельные.
где-нибудь небо черпают кружкой на завтрак, утром оно розовое, с белыми облачками... кто-то чайной ложкой перемешивает небо, пока облачка не растворятся. потом льёт варенье на хлеб...
вечернее небо пьют на крыльце или на зимнем подоконнике, молча... в небе плавают крупинки звёзд — они на вкус как мятные таблетки. выпьют небо, забудут кружки на перилах... а утром окажется, что кружки обросли фиолетовыми перьями, открыли жёлтые глаза — стали совами и улетели высоко за трубу, будут оттуда ночами ухать, смеяться над всеми разинями мира. у одной совы на пузе алая роза, у другой и вовсе смайл какой-то. кружки-зверюшки.
зимнее небо хрустящее, его не пьют, а отламывают по кусочку и грызут, уверяя, что это так мороз трещит, хрустит. небо? какое небо?

...один город был живым — настолько, что у него имелось сердце: обшарпанная дверь, выходящая в узкий переулок. к этой двери шли и шли люди, стучались и стучались, кто кулаком, кто костяшками пальцев, кто ногой... над переулком не смолкал стук. сердце города билось... точнее, в него били. иногда город раскрывал своё сердце кому-нибудь, впускал внутрь. побывавшие там говорят разное: за дверью сад, тропинки, ручьи; или — холодно, всюду пыль; третьи видели огромную гору плачущих камней. «дубины! — вещали четвёртые. — там целая квартира и большущий чёрный кот в придачу!»...
дворник, проходя переулком, вздыхал: заколотят сердце, как пить дать, заколотят.

До «Табу, актёр!» - звучит как команда, а на самом деле это всего-навсего табуретка, только вторая половина задом наперёд. И моноспектакль Арсения Ковальского в постановке Карена Нерсисяна – совсем не об актёрстве, что, наверное, к лучшему: об этой загадочной профессии рассказывали уже многие драматурги с переменным успехом. Хотя герой пьесы Сергея Носова косвенно связан со сценой: он работает ночным дежурным в кукольном театре, считая себя пожарным по призванию, потому что с детства не любит огонь и очень любит дерево. Из дерева он выпиливает кукол – тут стоит отметить, что все деревянные человечки, присутствующие в спектакле, смастерил сам Ковальский. Его странноватый персонаж вместо того, чтобы традиционно общаться с залом, общается со своими куклами: рассаживает их, поздравляет с Днём леса, угощает конфетами «Золотой ключик», напряжённо вглядывается в грубоватые фигурки – всерьёз ждёт ответной реакции, движения, слова. Он разговаривает со своими бессловесными «детьми» - и ещё с отцом, который, как выясняется только в середине спектакля, тоже присутствует этой ночью в театральной дежурке: огромным поленом, на котором только намечены человеческие черты, фрейдистски впечатляющим могучим идолом. Наш безымянный мастер намерен его вырубить – по Кьеркегору, «родить отца, создать своего предшественника». Кто же он, верящий в то, что деревянные болванки оживут?.. Постепенно все зрители, а может, и мой читатель уже догадался, что это никто иной, как повзрослевший и одинокий Буратино, он же Пиноккио. Больше нет его прекрасной волшебной страны, где его не любили только дураки и злодеи, выцвел старый колпак, панцирь Тортилы стал пепельницей, родной кукольный театр назван именем Карабаса-Барабаса, а однажды ему обломали нос, и он стал, как все. Вот только с возрастом тело деревенеет, скрипят суставы, и не отпускает вопрос: если, говорят, человек может стать деревом, то может ли дерево стать человеком? Это не про «будешь баобабом тыщу лет, пока помрёшь». Это про относительность состояний творения и творца: созданное способно создавать, твоё подобие сотворит своё подобие, и вот уже маленькая модель мироздания разворачивается на стеллажах со всеми сопутствующими сомнениями и волнением, пробами и ошибками, тяжёлым трудом и смелыми надеждами. Сказка про Золотой ключик закончилась, но чудеса остались: бывшая жена позвонит Буратино из штатов не на телефон, а на рыжеволосую куклу, которая единственная может шевелиться – всё время отворачиваться от него. Чиркнув спичкой по тёмному сердечку на груди куклы, он зажжёт в темноте маленький огонёк – как каждую ночь, потому что огонь, тот самый, которого он так боится, - это и есть любовь. В эту своенравную куклу вдохнула жизнь – а спектакль заставляет и нас поверить в возможность этой жизни – любовь её создателя к девочке с голубыми волосами, которая сбежала с белым клоуном и зачем-то перекрасилась в рыжий. Тут, к разговору о творце, можно долго говорить о том, что Бог есть любовь, и огонь всегда был его атрибутом… но спектакль и без того насыщенный, мудрёный, а для кого-то – и перемудренный. Замечу лучше, что текст пьесы не только интеллектуально содержателен, но и фактурен – в нём так часто говорится о дереве, что начинаешь ощущать его шероховатость, твёрдость, под лобзиком обретающую гладкость и изящество, его запах и едва ли не вкус, а главное – что оно живое. Эстетика текста вплетается в эстетику оформления – благодаря освещению лаконичные декорации на небольшой сцене превращаются в небытовое пространство, распахнутое всем стихиям вне времён и измерений. Свет знакомит нас со сценографией и героем в начале «покадровой нарезкой», имитируя при помощи затемнения артхаусный монтаж – нечто сразу настраивающее на восприятие камерного, монологического театра. Читать рецензию дальше
[333x197]

сижу на работе в «ментальной пробке». бывают такие — когда мало того, что тормозишь, так ещё и по чайной ложке. дело к вечеру, а мне ещё страниц 60 на первую корректуру увидеть бы... и потом их же на вторую. но пробка есть пробка, всё сдвигается на ночь, потом на глубокую ночь... я уже плохо соображаю. полчаса думал, что такое «папелётки». оказалось — папильотки. гайифский император и тот — отдыхает.

Хвастаюсь покупками Питер и Сьюзан выросли, и в третьей части франшизы мы увидим в качестве спасителей Нарнии только Эдмунда и Люси, застрявших из-за начала войны у родственников. Как обычно, переход из обыденной реальности в самую гущу приключений происходит практически сразу, без прелюдий: комнату наших героев затапливает водой из морского пейзажа на стене, а выныривают они уже в Нарнии – вместе с нечаянно подвернувшимся кузеном, противным ботаником Юстасом. Их подбирает корабль «Покоритель Зари», на котором король Каспиан, возмужавший и прибавивший в красоте после «Дориана Грея», путешествует к островам, где должны скрываться семь лордов – соратников его покойного отца. Трое детей присоединяются к экспедиции, но на островах вместо лордов их захватывают разбойники, отдающие людей в жертву загадочному зелёному туману, «пришедшему с востока». Если отбросить профессиональную паранойю, заставляющую меня усматривать в этом антиисламские мотивы, стоит ли добавлять, что именно с этим, на сей раз не персонифицированным, злом и предстоит борьба? Для победы требуется собрать все семь лордских мечей, и Одиссея продолжается: на втором острове крестоносцы сталкиваются с магом, оберегающим народец прыгучих одноногих гномов, на третьем Юстас, приносивший всем одни неприятности, поддаётся искушению богатством, превращается в симпатичного дракона и сразу же становится полезным. Наконец, на последнем острове собрано шесть мечей, а за последним придётся лезть в самое логово тьмы – и хотя бы ради этого одного эпизода стоило смотреть всё предыдущее плавание: тварь, нападающая на «Покорителя», и не снилась пиратам Карибского моря, кто-то из продвинутой малышни в зале радостно пищит: «Чужой!». «Нарния» благодаря новому режиссёру повзрослела вместе со своими зрителями, приобрела мрачные, драматичные, устрашающие краски, на фоне которых ещё ярче героизм защитников волшебной страны. Это уже не глянцевая детская сказка в светлых тонах, где снег всегда белоснежный, трава зелёная, небо голубое, а бобёр с ослом сходятся стенка на стенку в финальном epic battle, и первый с лёгкостью бьёт второго. Это по-прежнему бескровный, зато захватывающий экшн с качественно отснятыми, напоминающими «Принца Персии» сражениями, чередующимися со смешными или трогательными эпизодами, это впечатляющие спецэффекты, не мешающие традиционной для «Нарнии» красивой картинке. Изменённый относительно книги сюжет не провисает, музыка удачна, мораль разнообразна, но ненавязчива, а Юстас, будущий новый сподвижник Нарнии, чертовски колоритен. История его развивающейся дружбы с обаятельнейшим воином-мышью Рипичипом достойна отдельных похвал – и, конечно же, мы увидим Аслана, как всегда роскошного; почему-то от его величественного вида у меня неизменно мурашки пробегают по спине. Он встретит победителей на краю света, «где морская вода сладка, а не солона», заставив воды океана расступиться, скрыв стеной-волной то, что за краем. Туда, в нарнийский рай, позволено будет войти Рипичипу, всю жизнь мечтавшему увидеть Страну Аслана – а остальные в очередной раз попрощаются со Львом. Люси и Эдмунд – навсегда: им тоже пора взрослеть, но мы знаем, что трилогия может прирасти ещё двумя фильмами, посвящёнными Юстасу, – как минимум. Стало быть – будем ждать. И верить – потому что «что у нас ещё есть, кроме веры?».
Чтопотом
[338x190]

[404x388]

видел рекламу: «надувные лодки» — от фирмы «Фрегат». всякая надувная лодка мечтает: «вот однажды проснусь — и стану фрегатом, спадёт эта оболочка, этот слоновый кокон. окажется, что у меня мачты, паруса, карта острова сокровищ...»
утром лодку грузят и привозят на озеро — где она плещется все выходные, созерцая стены камышей, слушая песни о камышах и кренясь от случайно пролитого стакана на правый борт.
ещё она подговаривает удочку поймать не рыбу, а сокровище, поэтому иногда на крючке оказывается незнакомая золотистая рыбка... поэтому же в мире постоянно пропадают резиновые лодки и появляются новые фрегаты.

дэдлайн заводится в местах, где люди связаны сроками выполнения чего-нибудь, чаще всего это офисы. присмотрев офис, дэдлайн прячется в коробке с позапрошлогодней документацией и спит до того дня, когда нужно что-то СДАВАТЬ. тут-то он и начинает глумиться и куражиться: принтеры ломаются или только что заправленные картриджи вдруг оказываются пустыми; летит связь; дохнет кофеварка; виснут намертво компьютеры, падают дизайнерские программы; согласование статей превращается в хождение по мукам, даже простой отмашки «в печать» от заказчика приходится ждать часами... а дэдлайн гуляет посреди вызванного им хаоса и поглаживает стащенный со стола (очень-очень нужный) документец... ещё у него есть обкусанный красный карандаш, которым он чертит «лайн», перечёркивая проекты. начертил «лайн» — всё, пиши пропало... то есть, всё, что пишется, куда-то девается. даже не «куда-то», а в «никуда».
дэдлайн похож на маленького сурового старичка с собачьими ушами, ходит в дерюжном кафтанчике и скрипучих, как старые модемы, сапогах. при нём всегда есть карандаш для «лайн», молот и серп, намекающие на нерадивость тружеников. обычно он невидим и отражается только в полностью белых кружках офисного люда — вот так соберёшься выпить чаю, а с бока кружки на тебя дэдлайн зыркнет. потому и редки кружки без рисунка.
зная о пробуждении дэдлайна, в офисах начинают его задабривать, чтобы не очень лютовал — оставляют на блюдце несколько канцелярских скрепок, горстку растворимой лапши, счастливый автобусный билетик, напёрсток кофе, коробочку с паззлом — чтобы дэдлайн играл, развлекался. глядишь, и сдадутся.

[218x246]
До Если в трёх словах, «Куба – любовь моя» - спектакль об утопической пионерской романтике. Его герои – условно современные пасторальные бомжи, безбедно обитающие в мусорных баках на пустыре: вспыльчивый мечтатель Калина (Мадянов) и тихий честный интеллигент Кирюха (Коренев). Дни они коротают, счищая этикетки с бутылок и предаваясь воспоминаниям о детстве и молодости, благо содержимое пакетов, время от времени сбрасываемых в баки Мусорщиком (Богданов), щедро предоставляет поводы для ностальгии по всему безвозвратно ушедшему в прошлое. Наши герои находят то целую одесскую колбасу, то глобус советского периода, то книжку «Золотой ключик» Толстого, и вот уже проникновенно рассказывают, как один вышивал крестиком родную природу для Фиделя Кастро, а другой всю жизнь засыпает, представляя себе взгляд Ленина, о котором дед рассказывал сказки на ночь. Иногда это уморительно смешно и чертовски трогательно, иногда грешит банальным «раньше было лучше, чем сейчас», иногда градус ностальгического пафоса понижается самоиронией. Женщина с аккордеоном (Павленкова) и небольшой пионерский отряд тут же разыгрывают сценки, иллюстрирующие фантазии двух патриотов мирового пролетариата, на фоне белых картонных небоскрёбов, распевают соответствующие песенки, маршируют и салютуют. Постепенно приятели всё больше впадают в детство: из рогатки, например, подбивают вертолёт – надо полагать, понарошку. А потом находят гранату (кто додумался оную выкинуть в помойку?), взрывают её и «неожиданно» погибают – на сей раз всерьёз. Автор пьесы, Бартенев, не избежал соблазна многих перестроечных драматургов изобразить собственный загробный мир, причудливо сочетающий традиционные представления с мифологизированными реалиями нового времени и надеждами на высшую справедливость за неимением земной. На изнанке жилых коробок – много сценического дыма и бетонная лестница парадной, ведущая к привычной кожаной двери, заменяющей райские врата. До последнего не догадывающиеся, где оказались, Калина и Кирюха встречают мальчика, не знающего, что такое «компьютер» - своего бывшего одноклассника Борю (Костромыкин), математического вундеркинда, некогда убитого гопотой на этом самом пустыре: где они привычно встали раком, ботаник впал в ступор и подписал себе приговор. В доказательство того, что он настоящий, Боря цитирует наизусть последнюю фразу Ихтиандра из засмотренного всеми до дыр фильма и, повязав красный галстук, исполняет ставшую названием пьесы песню Добронравова и Пахмутовой про Кубу, победа революционных сил которой оказала такое большое впечатление на их поколение. Со смехом припомнив свои школьные грехи, великовозрастные пионеры входят в заветную дверь вслед за Борей, нацепившем белые крылышки – видать, не на Страшный суд, а на остров Свободы, а у покинутых обитателями баков Мусорщик и Аккордеонистка рассуждают о культурном слое, создающемся из мусора. Если не принимать всерьёз лубочную философию отщепенцев-эскапистов на свалке отечественной истории и жалкие потуги на абсурд и сюр, «Куба» за свои два с половиной часа оставляет по себе впечатление одноразового, но смотрибельного и по-своему обаятельного спектакля, удачно занявшего двоих пожилых актёров. Пожалуй, его стоит смотреть ради предфинальной «инсталляции»: сцену покидает Коренев семидесятилетний, и на изломанный экран декораций проецируется он же – молодой и нездешне красивый Ихтиандр. И есть в этом что-то грустное, не имеющее отношения ни к союзам, ни к федерациям, ни к коптящим небеса неудачникам, ни к покойным юным талантам, ни к кумачовому знамени и другим ставшим в одночасье ненужными предметам – а к человеческому бытию во времени и пространстве.
После

уже который день живу на ментальных пинках: подъём, работать-работать-работать. дальше легче, самое трудное проснуться и начать что-то делать. а там и поверишь, что рано или поздно что-то получится. песня оказалась очень в current:

и нам не помог бы ни ангел, ни бес, когда бы не рев капитана:
«ты станешь к штурвалу, собака Вальдес!»,
и я вдруг поверил, что стану.

(Драконь, Испанская романтическая баллада об отважном Диего Вальдесе)

ещё 6 декабря начинается зимний триместр, ещё я нарисовал ловлю драконища Ёрмунганда на удочку, ещё холодно, ещё спать пора, делаю по три опечатки в ысщё :)

проезжал мимо кафе с названием «Ахром». интересное название, сразу в голову лезут разные расшифровки.
«ах, ром!» (ах... ром...) — мечтательно произносится, а вдали (на фотообоине) шуршат волны.
«а...хрррром», искажённый выпитым ромом (допустим) призыв спеть хором (для чего в углу заведения (под фотообоиной) должен быть караоке-центр с поломанным пластмассовым микрофоном.
«а хром...» — для чего-то увековеченный обрывок торгового (или какого-нибудь ещё) разговора. что за хром был, уже не скажешь — то ли фильтр в «фотошопе», то ли действительно материал, из которого сапоги шьют.
не исключено, что это обрывок слова «ахроматический», которое само не местное и совершенно случайно оказалось в кафе в компании двух студентов Худграфа. и попало в имя. возможно, сперва оно звучало как «Ахромат» (объединяя ароматы и смутную романтику), но потом «ат» сбежало с солдатами, устроившись в «аты-баты». остался загадочный ахром — туда по ночам приходят пляшущие человечки из книги и шушукаются в салфеточницах, грызя рассыпанные сахарные крупинки

[331x349]

Дыбр Главная неожиданность премьеры – конечно же, выбор материала. Чем могла заинтересовать студентов политизированная финская писательница Хелла Вуолийоки, посвятившая целую сагу из пяти пьес семейству Нискавуори, жившему в конце позапрошлого века? Сюжет поставленной инсценировки мелодраматичен и прост, как «Санта-Барбара» - сложны только родственные отношения, которые благодаря возрастному равенству актёров понимаешь полностью лишь к концу первого действия. Главный герой, наследник гордого рода и хозяин беднеющего поместья Юхани Нискавуори (Пшуков), возвращается из Хельсинки, где был избран депутатом сейма. Его с нетерпением ждут многочисленные домочадцы: старушка-мать (Галкина), брат Антти (Шульев), сёстры – экзальтированная Кустава (Нестерова) и злобствующая Хетта (Чаплыгина), – хозяйственная жена Ловийса (Бутакова) да различная прислуга. Хорошую новость празднуют всем миром долгими танцами и исполнением песен из «Кантэлетар» на финском, но что не всё так безоблачно в этом фамильном гнезде, мы понимаем уже из атмосферы: в промежутках между эпизодами душераздирающе завывают два девичьих голоса, фонограмма хрипит на самой высокой ноте то шумом ливня и порывами ветра, то надрывным детским плачем, на сцене – классическая картина разрухи с беспорядочно громоздящимися стульями, столами и поленом. Хетта, кость в горле у всех и каждого, агрессивно отстаивает у Ловийсы свои права на ключи от погреба и главенство в ведении домашних дел, требует уйти из дома у молочницы Мальвины (Елагина), но не потому, что испытывает к ним зависть или ревность – просто она одна предвидит приближение катастрофы. По официальной версии, у Мальвины ребёнок от Антти, однако ночью за неё сходятся в рукопашной работник Мартти (Кутузов) и сам Юхани, настоящий отец ребёнка. Последний побеждает, но в самый недвусмысленный момент появляется супруга – и бежит из дома, куда её взяли только ради денег и поддержания репутации аристократов. Поутру появляется её отец, хозяин Сааройнен (Панов). Он тоже агрессивен, но нарочито спокойно, ласково, отчего не менее очевидно и даже более страшно; без сомнения, он обо всём уже знает наверняка. Все притворяются, будто Ловийса просто уезжала к больной тётушке, и встречают её так, словно ничего и не случилось. Только мать не выдерживает лицемерия и в финале первого действия тихо умирает, забытая общей суматохой в своём кресле – как Фирс, как символ более искреннего и честного старого мира. Что заставило Ловийсу вернуться, неужели полумифическая притягательность почтенной фамилии Нискавуори? Похоже на то: она меняется, «превращается в волчицу», по собственному признанию, строит всю семью, как прирождённая хозяйка, и вот её полнота уже похожа не на обаятельную округлость простушки, попавшей в логово снобов, а на тяжёлую силу купчихи Железновой. Она пытается подкупить портниху Юзе (Баярсанаа), мать Мальвины, чтобы сбыть мужнину любовницу к своим родственникам на севере, а сына оставить себе, но Мальвина сама сбегает из дома с ребёнком. Антти и Кустава с охотой поспешествуют интригам Ловийсы, а затем делают вид, что усердно помогают Юхани в поисках исчезнувшей Мальвины. Но заговор и предательство всплывают на поверхность, и теперь уже Юхани покидает дом – развязка второго действия повторяет развязку первого: на поминки старой хозяйки собираются гости, а хозяина нет, напряжение растёт и грозит взорваться скандалом. Однако Юхани возвращается и бросает на пол перевязанный верёвкой камень – по этой детали и по намёкам безжалостной Хетты мы можем догадаться, что искать Мальвину с ребёнком следует на дне озера. Он готов убить Ловийсу, но все вокруг давно уже на её стороне, и её равнодушный приказ: «В баню его!» будет выполнен. Читать рецензию дальше

чтобы не потерялось.
[640x478]

перечитываю «Зимний Излом». Дикушины страдания:

«Юноша вытянул из лежащего на столе чёрного сафьянового бювара лист нухутской бумаги и крупным почерком написал: «Жеребец для парадных выездов — 5 тысяч».

а потом мне в лапы попадает газетка... там тоже пралашадок. начал читать — и усмеялся.
«как сделать детскую лошадку. головой лошади будет старый валенок, а спиной рукоятка от швабры...» дальше предлагалось при помощи набиваемых в валенок газет, промазанных клеем ПВА, соединить «голову» и «тело» (...не берите в голову советских газет...)
можно ещё лучше — взять дворницкую метёлку, тогда можно будет подметать пол, да и хвост будет достойный... Дикушиной лошадки.

в детстве у меня была лошадка — с головой из фанерки и нарисованным выраженьем на лице.

[показать]
кошко

Настроение сейчас - мёрзну

"Когда-то Жермон Ариго едва не упал в обморок, услышав в ответ на своё приветствие словечко длиной в Рассанну, теперь привык" (В. Камша, Зимний Излом, том 1).

[472x275]

городское радио рассказывает о погоде: «по данным центра Фобос...». после такого начала ждёшь морозов под 50, града с лягушачьими лапками... и 20 мороза уже не кажется чем-то ужасным.

столько снега... внутренний приморский южанин как обычно начинает паниковать и проситься к морю. раз деваться некуда, нужно полюбить снег. Иоганна Кеплера (трактат о снежинках) я уже нашёл, Декарта — найду, займусь кристаллами снега и льда. будет интересно, а главное наглядно.

утром на занесённых метелью перильцах балкона — отпечатки птичьих лапок, одинокие среди снега. ощущение вселенской хрупкости.

в киоске продают красный нос, на ценнике крупно: «нос новогодний» и мелко: «клоунск.» а я-то надеялся... «новогодний нос» гораздо многозначительнее.
Клоунск — похоже на название города. «на название» складывается в ужоз-ужоз, «нанозвание» (это к дядехастеру, у которого нанозвание — ыжастый ушан).

весело мне будет. началась журнальная корректура и ещё одна срочная — страниц 200... завтра надо успеть и туда, и туда. ы-ы-ы-ы-ы-ы.

мы с совой его похитили для изучения, а он не захотел уходить. так и болтается с Меланхолией по чердакам, грызёт совиный корм, путается под ногами и хвалит своё болото.
[343x456]
хмырь играет в снежки

погода скачет от нуля к морозу за двадцать... словно этот самый мороз катается на «американских горках» где-нибудь высоко в небе. и правда, катается. находит «горки», забирается в кабинку-белого лебедя и несётся вперёд, сквозь тучи, вопя и смеясь, то почти падая на землю, то улетая далеко и высоко. на земле старички и кошки прислушиваются: если в небе еле слышно смеются, вопят, фыркают, то быть скорой перемене погоды, если тихо — мороз сидит на соседней крыше, хмуро процарапывает на окнах узоры пальцем.