Рассказ, который во время написания превратился в бессмысленно-увлекательное плетение нелепых словосочетаний. "Рукоделие" еще не окончено, но каким будет продолжение истории - пока неизвестно )


"Она питала странную слабость к людям, пишущим без орфографических ошибок. Носила серебряные кольца, много колец. Черные строгие платья, алые взыскательные улыбки. Ее пальцы всегда дымились недокуренной сигаретой, а у правого виска изысканно торчал заложенный за ухо карандаш. Такой филигранной неряшливости мне больше не приходилось встречать.
Она была редактором, я – графоманом. Но я вел себя, как домотканый писатель, окрыленный своим неоперившимся талантом, а в ней видел нервную нимфу, которую оскорбили утюгом. Я был уверен, что успех набросится на меня и с довольным урчанием проглотит все, что я ему ни подкину – как в рукописном, так и в печатном виде. Она не верила в успех, засиживалась за широким рабочим столом до каленых звезд, когда они, достаточно разогретые за длинную ночь, начинали мерцать так ярко, что резали глаз. Мне было немного стыдно добавлять ей новой работы, но каждое утро, в назначенный – нет, не ей, а судьбой – час, я послушно и радостно отстукивал в дверь шифровку, напоминая о своем визите. Мое сердце долбилось в грудь, нарциссируя от собственной мягкотелой гениальности. Я был не переубедим так же, как и неубедителен. А она была невозмутима и непреклонна еще сильнее, чем я невнятен. Мы говорили на разных китайских диалектах. За ее плечами маячило две вышки, я был начинающим интеллигентом, но даже со скрежетом освоенные мной твердые формы и верлибры не могли пробиться сквозь ее безошибочный бронированный вкус. Я так привык к ежеутренним провалам и падениям у ее неумолимого стола, что состояние полета стало моим привычным времяпровождением. Стряхнув с колен сор бессердечно отвергнутых ею черновиков, я восставал и, пришпорив высокий стиль, снова и снова взбирался на пятый этаж, к подножию ее редакторской."

Истина – и стена! Только лбом о кафель.
Стерпится – если больно – приложишь лед.
И запоешь сверчком за высоким шкафом.
Вензель твой паутиной паук соткет.

Так проживешь в запущенности чердачной,
В благоухании пыльном цветов и нот.
И неудачницей или смешной чудачкой
Кто-то, искусный в прозвищах, назовет.

И нелюдимкой, может быть – невидимкой
Кто-то окрестит, кто на язык остер.
Но в милосердие верящей паладинкой
Всходишь на больно жалящих слов костер.

Пестрым мелком на асфальте рисуешь лето,
Прячешь в карманах сны и лепечешь вздор.
Пульсом шагов, словно щелканьем кастаньета
Южной безмерности учишь холодный двор.

Пряные сказки читаешь под покрывалом,
Робко затеплив фонарик – он твой маяк.
Пенной волною страниц, как девятым валом,
Вмиг накрывает наскучивший мир-чердак.

Ветер рассветный призывно колеблет шторы.
Пролит на скатерти неба вишневый сок.
Значит, пора. Кончен завтрак, надеты шоры –
Так, чтобы взгляда никто отгадать не мог.

Внешнему миру нужна от тебя лишь внешность,
А для другого еще на настал черед.
Нежность – о, если бы знали, какая нежность
Скрыта в глубинах души, обойденной вброд.

Сегодня я нашла платье, в котором буду гулять летом. Это важно. Просто недавно на вопрос «А в чем мне шляться летом?» были варианты:
а) голой
б) сшить наряд из мешковины
с) вообще не шляться.
Оно фиолетовое, под цвет моих мыслей. Примеряя, я пообещала, что если платье мне окажется впору, я поверю в Деда Мороза. Даже не знаю, что мне теперь делать…

P.S. До этого я пыталась написать сообщение о смерти. Но так подумала... И решила, что о платье все-таки лучше )

Дело было так. В окне дома напротив сидел за, скорей всего, столом, скорей всего, школьник. И учил. Весь день учил. И вечером учил. А ночью в этом окне бессонно горел свет. Он по-прежнему читал. И в моем окне тоже горел свет – я писала. Не знаю, о чем читал он, но я писала определенно о нем. А потом в окне стало пусто.
А стих все же пришлось до-ра-бо-тать (это страшное слово «работа»)

Я различу квадрат стола
В прямых углах оконной рамы,
Ваш профиль на холсте стекла
И взгляд задумчиво-упрямый.

В предгорьях гор научных книг
Застыли идолом вы сами,
Ни на один короткий миг
Не изменив оконной раме.

И это солнце – не для вас,
И лист, что прорастает в вёсны.
В беспечный час, в безвольный час
Вы так решительно-серьёзны!

Ваш день из времени изъят
И жест исключен из движенья,
Но жизни горестный уклад
Отменит горечь пораженья:

Счастливым каждый стал билет.
Мой бедный мученик науки!
Экзамен сдан – оставьте муки.
Скорей, на воздух и на свет!

Нелюбовь - понимали оба.
Но, под страх торжества минут,
Поклялись, что ее до гроба
В неизменности пронесут.

Озорствам бытия и быта
Не нарушить их точный сплав.
Не разбить - что и так разбито,
И не вырваться - не связав.

Числа.
В 5 лет я видела сны, в которых 12 строгих апостолов праздновали мой день рождения - в зале, за столом. В 6 я уже была уверена, что насквозь порочна (правда, я тогда еще не знала слов "насквозь" и "порочна"). В 12 перестала считать циферки лет, с тех пор вопросы о возрасте вгоняют меня в тяжелый ступор. Отвечаю обычно правильно. Но только с 3 попытки. В 13 ждала грандиозного несчастья, и пессимизм вошел в привычку. Дальше - неинтересно.

Диалог.
- Представь, что у тебя горит дом...
- Тьфу-тьфу!
- *Скептически* Не, не поможет.

Несчастье.
Если бы у меня горел дом, я бы спасла:
а) кошку
б) книжку
в) книжки.
И стояла бы на улице как дура в тапочках, без паспорта, денег и перспектив )

Посылка.
Вчера наконец-то пришла книжка, которую хотелось получить страстно. А читать ее не хочется – не в этой жизни.

Желание.
Ловлюсь на мысли, что хочется смерти. Нет, я не собираюсь резать себе вены. Мне хочется смерти, как мороженого - просто попробовать. А вдруг понравится?

Воистину, исправление старых черновиков облагораживает человека :) Раньше этим не занималась. Зря, наверное.


А я тебя любила так,
Как небо обнимают грозы.
И сердце билось грому в такт,
Достигшему апофеоза.

Но нашей, как любой грозы
Пыл неоправданный растаял -
И даже ливневой лозы
О том на память не оставил.

Скоропалительная страсть,
Так изнуряющая сладко,
Вдруг отпустила, как напасть,
Как грозовая лихорадка.

Но слишком дорог мне недуг,
Мне хорошо - когда недужно.
Я жду – одумаешься вдруг.
А ты ответишь – ждать не нужно.

Апрель.

Затвержен назубок апрель,
Но, вопреки прогнозу,
Зимы поверженной метель
Вновь закружила карусель,
Завившись в знак вопроса.

Который месяц на дворе?
Какое время года?
Апрель? Конечно же, апре…
«А как же вьюга на заре?» -
Злорадствует природа.

Снежинки тают на лету,
А снег лежит – не тает.
Морозом пахнет за версту!
А как же быть тому листу,
Что на завьюженном кусту
Беспечно прорастает?

Еще недавно комары
К оконной никли раме.
Но вьюги белые костры
Зажгли заборы и дворы
И рамы с комарами.

Зима берет свои права,
Всю очередность руша.
А мы берем назад слова
И ловим звезды волшебства
В отбеленные души.

Кто первым начал про апрель?
Как мог он, в самом деле?
На твердость факта, как на мель,
Сесть, позабыв вписать метель
В ближайшие недели?

О, как не правы были мы,
Твердя «февраль», «январь».
Четвертый месяц кутерьмы,
Финальный месяц для зимы
Внесите в календарь!

Где я была все это время? В основном - в прострации, а кроме того, в Елабуге, Нижнекамске и немного в Москве. Привезла, конечно же, книги и, конечно же, впечатления. Точнее, впечатлительность. И беспечность (проще говоря, пофигизм). В последнее время делаю только то, что учу наизусть нравящиеся стихи нравящихся поэтов. А в последние двое суток занимаюсь только тем, что пишу собственное и не могу остановиться. Закончатся или чернила в ручке, или вдохновение. А пока есть и то, и другое - стихи:

Гроза в июле.

По радио передавали шторма,
И город в предчувствии гроз
Плотней шапки крыш натянул на дома
И в землю приземистей врос.

Пусть ветры запутают пряжу кустов,
Деревьев дворовых и рощ –
И ветры смирят в колыбели мостов
Свой нрав неуемный и мощь.

Им злиться подолгу – совсем не к лицу.
Для ткачества праздничных тог
Они поднимают песок и пыльцу,
И пыль, и увядший листок.

А после – в порыве творенья – взовьют
Свой бережно собранный сор,
И душный тогда воцарится уют
Из пыльных и облачных штор.

И дождь через трещины молний польет
Со свистом отпущенных пуль.
Из роз ветровых и из гроз расцветет
Мой росный, мой грозный июль.

Настроение сейчас - Хо-ро-шо