В соавстрстве с Сергеем Дробовичем.

Очень нехароктерное для меня призведение :)
________________________________________________
Ему снились пингвины...

Ему снились пингвины.

***
Прощание было сухим и шелестящим, как ладони всех этих серых людей, что жили свои жизни на протяжении многих лет в полушаге за его спиной.
Он поблагодарил каждого.
Он проходил мимо их бесстрастных лиц, заглядывал в их глаза в надежде увидеть там хоть что-то, хоть отблеск... Но глаза их были пусты и темны , как пересохшие колодцы. Он не мог поймать в них даже свое собственное отражение.
Будто его уже нет. Не было никогда.
Он проходил мимо.
Их гладкие сухие чистые ладони оставляли на себе следы влаги его нервных рук, но никто даже не попытался от этой влаги избавиться, кто не достал платок, не утер тайком чужой пот о собственное бедро, не скривился брезгливо. В тишине ему казалось, что он слышит, как эти горячие соленые капли сбегают по их пальцам, как черви, стремясь уйти в землю, спрятаться, затаиться.
Среди них он был единственным живым человеком...

А они были пингвины.

***

Пингвины приходили теперь каждую ночь, стоило лишь голове коснуться подушки.
Вся его жизнь теперь напоминала ему движение гигантского маятника: день-ночь, день-ночь, свет-тень, сон-кошмар, тик-так...
Наверное, таков он, ад – бег по кругу.
Он помнил до мельчайших подробностей каждый такой сон, тысячи-тысячи снов. Каждую ночь. Пытка.
А как странно и захватывающе это было в первый раз! Ему даже почудилось тогда, что не сон это был. Нет, не сон – пробуждение. Резкое, колючее, холодное пробуждение от липкого марева дремоты ранним зимним утром с нестерпимым зудом будильника над ухом...
Он открыл глаза, маленький, голый, беспомощный.
Над головой тлело невыносимо далекое, белое, сморщенное от холода солнце.
Под босыми ногами въедался в землю мертвенно-синеватый снег с редкими звездами круглых черных камней.
А вокруг были пингвины. Сотни, тысячи, миллионы... Бесконечное море черных, будто обугленных тел.
Пингвины.
Вселенная непроницаемых глаз.

Поначалу его даже забавляли эти странные сны. Они, словно редкие вспышки непонятного радостного безумия, врывались в нескончаемую череду беспокойно-суетных снов-промакашек; словно изысканный торт, украшенный цветами и фруктами в окружении мисок с постным солдатским пайком.
Он даже играл с этими молчаливыми холеными птицами. Можно даже сказать, заигрывал с ними. С наивным детским трепетом касался он кончиками пальцев черных блестящих тел, гладил их, ласкал их... кормил их с ладони сахаром...
Ему даже начало казаться, что птицы его полюбили, перестали бояться, стали подходить ближе...

Ближе.

***

А тем временем вести в желтых, удушливо-непроницаемых, бескомпромиссных в своем существовании конвертах приходили все менее и менее обнадеживающие. Удручающе-официальные. Трупы новостей. Он, не сильно то и вникая, разбирал строки по буквам, затем кремировал письма в огне камина, так же, как сжигал редкие марши своих бездарных невнятных стихов и пустую мишуру политических газет.
Игра была проиграна. Безаппиляционно.
Он не сопротивлялся; не бил ладонями по темной холодной воде; не искал скрытых от посторонних глаз, потайных лазеек в лабиринте; не откладывал особо сытные зерна на черный день.
Потому что выхода не было. Была лишь тесная темная комната с узкой маленькой дверцей, которую невозможно отыскать в такой темноте : только шаришь рукой по идеальной гладкой поверхности стен, шаришь, шаришь, шаришь...

Выхода не было.
Днем у него была его война, а ночью приходили пингвины...

***

Кольцо сжималось. Приходил страх. Исчезал воздух. Приходил ужас. Таял рассудок.
Однажды пришел холод.
Нестерпимый бескровный холод.
И пингвины отказались уходить.

Поначалу они лишь стояли, повернув в его сторону желтые крючья клювов. Молча стояли и смотрели.
Кольцо сжималось.
Птицы сверлили его тело черными углями глаз, раз за разом приближаясь на долю сантиметра. Раз за разом.
Медленные, страшные, молчаливые ночи.

Он просыпался без сил, неспособный ни мыслить, ни шевелиться. Долго лежал с закрытыми глазами, боясь открыть их и увидеть над собой бесплодного карлика – солнце. Долго пробовал он на вкус вязкий потный воздух спальни, опасаясь учуять ледяной потрескивание.
Дни стали пыткой ожидания ночи.
Ночи, как губка, впитывали последние капли силы.
Он боялся.
Он боялся холода; изогнутых лезвий желтых клювов; непроницаемых истлевших глаз.
С каждой ночью на сантиметр ближе.
Пингвины. Каждую ночь.
Подвиг – закрыть глаза.
Он мечтал о бессоннице, как о спасении. Страстная щемящая мечта не способная сбыться. Никогда в своей жизни он еще не спал так крепко и не засыпал так быстро. Не помогали ни таблетки, ни убойные дозы кофеина, ни попытки занять время рисованием. Сон приходил.
Каждый вечер превращался в эшафот. Каждая ночь в казнь, бесконечную казнь с продолжением...

А пингвины танцевали. Закручивались спиралью вокруг его голого беззащитного тела. Нескончаемая цепь. Миллиарды черных, атласно блестящих птиц.
Странный, страшный, пульсирующий танец. Так пульсирует кровь в изъеденных мигренью висках, тягучими медными ударами. Раскачиваются птицы в своем диком безумном танце; движутся в такт только им одним слышной музыке; машут черными гладкими зародышами крыльев. И уже кажется , что это совсем не кровь внутри тела разносит крупицы жизни к клеткам мозга и конечностям – это пингвины забрались через глаза, уши и ноздри в вены, артерии и каппиляры, танцуют, пульсируют, топчут сердце. Жирные уроды.
Птицы дышали его воздухом. Сжимали свое кольцо, заслоняя от него небо необъятными телами. Высасывали жизнь, кровь, мозг. Выедали глаза.
Он менялся. Становился пустым и звонким. Оболочка.
Куколка другого, более совершенного существа...

Когда его сущность опустела до мертвого шелеста, на мгновение все замерло.
На мгновение.

Непроницаемая тишина.

***

Прощание напоминало вызубренный школьный урок. В нем не было ни величия ритуала, ни искренности расставания.
Он повернулся спиной к этим людям, уже готовый уйти за дверь, так и не дождавшись ни слова, ни встревоженного взгляда.
Как взрыв снаряда монолит тишины расколол нервный, влажный, совершенный, живой всхлип.
Он обернулся.
Стенографистка. Юное белокурое создание. Как же она некрасива в слезах, с покусанными губами, с дрожащим подбородком! Как же она жива в этой своей нелепой истерике, с красными безумными глазами! Какие глупые искренние безнадежные неуместные рыдания!
Ему захотелось подойти, смять поцелуем ее искривленные губы, прижать ее тело к себе так, чтоб эти нервные тонкие руки обвили его шею... и держать так, держать...
Но ее уже выводили за дверь, грубо и решительно комкая эти трепетные живые руки.

Он ненавидел пингвинов.

Он отвернулся и пошел в кабинет.

В кабинете мужчину ждала женщина.
Ева...

***

Зеленая настольная лампа плела теплую паутину полумрака, заботливо укутывая сидящую мягким, еле слышным светом, словно пушистой шалью.
Женщина тускло и отрешенно смотрела на усталую желтизну своих ненадежных рук, на преступную вялость хрупкого тела. Ей мерещилось будто в маслянисто-черных тенях, беспорядочно разбросанных по потолку и в углах комнаты затаились мысли, сбежавшие из ее головы и бродившие теперь голодными собаками на самой дальней границе сознания. А граница эта, последний рубеж рассудка, тянулась вдоль севера, и слышны были на ее заставах далекие отголоски войны, и в воздухе летал приторно-сладковатый запах паленого мяса, и холод...
Последний рубеж был пройден.
Больше ничего не существовало.
Женщина смотрела почти мертвыми глазами на почти мертвые свои руки и ни о чем не думала. Похоронила себя заживо. Замуровала, такие трепетные когда-то, чувства, этих беспечных бабочек, в сырую многовековую стену подземелья, населенного чудовищами. Сама стала глыбой льда, черной, матово-прозрачной глыбой северного льда.
Так легче. Так проще. Так безопаснее.
У женщины невыносимо мерзли пальцы. Это не страшно. Это скоро пройдет. Главное, здесь ничего нет, в этом царстве льда и ночи, ни суеты, ни войны, ни удушающе-деловых бумаг...
Она так устала! Ей бы просто в тишину... Раствориться в воздухе. Не знать, не помнить, не чувствовать, не быть.
Усталость, это ненасытное чудище, рождалась где-то в желудке и расползалось по телу безобразной кляксой, расплавленным оловом.
Она так устала от самой себя...
Устала от этой долгой выматывающей игры в поддавки, что зовется почему-то любовью.
Когда-то, невыносимо давно, когда женщина была еще девочкой, она жила лишь одним : желанием любить. Она просто не могла быть рождена для чего-то иного! Она была рождена любить одного, единственного, мужчину и отдаваться ему : отдавать свое тело, свои мысли, свою душу, свою жизнь, подчинять все его ритму, стремлениям, вере...
Она отдала ему все, ничего себе не оставив.
Так кто же мог знать ?!
Кто же мог сказать ей, что такое эта чертова любовь ?!
...не боялась, поила собой этот безумный, болезненный, исковерканный океан совершенства...
Напоить... без остатка... до последней капли...
Пусто...

В кабинете женщина ждала мужчину.

***

Он трусливо прошмыгнул мимо своего отражения в зеркале : болезненный, скомканный, беспомощный, слабый человечек. Что он может против пингвинов, этой монолитной армии идеальных уродов?
Слабый человечек боялся самого себя.

Женщина ждала.

Он тронул ее такую красивую, нежную шею.
А может еще не поздно?
Срочно вызвать машину, стрелой лететь из осажденного города...
Сменить лицо, повадки, образ мыслей... Спрятать взгляд глубоко в сердце...
Затеряться в жаркой пыльной идиллии глухой южной деревни... и до конца дней своих прозябать в неге и блаженстве... выращивать красные апельсины, кормить ими с руки женщину... читать древнегреческих философов в первоисточнике... пить на закате чай эклерами... и, закрывая глаза, в жаркий полдень отдавать свои мысли сладкой ностальгии о былом, упущенном и приобретенном... а ночами предаваться любви, тихой медленной старческой страсти...

Женщина нежно коснулась его руки. Ее легкие пальцы будто ударили его тело током. Холодные пальцы. Ледяные пальцы. Пальцы, покрытые синеватым снегом с черными россыпями круглых каменных звезд. Пальцы-пингвины.
Выхода нет. Иного. Выхода.

- Адольф...

А мужчина смотрел на ее ледяные руки , и, будто взрыв сверхновой звезды, мысль трепыхалась в его висках : это она!
Это она подложила ему пингвинов вместо снов! Это она своими холодными длинными пальцами вскрыла ему череп и смешала рассудок со снегом и иглами промозглого холода! И каждый вечер эти ледяные пальцы касались его, ласкали, выманивали из него жизнь! Каждую ночь эти щупальца облизывали его сны!
Это она!
Ведьма!
Божество пингвинов!

А женщина просто безумно устала...

Выстрел был глух и мягок, как хлопушечная бутафория. Только маленькое, идеально круглое, темное отверстие с обожженными краями в центре лба женщины да белесо-сероватые потеки на гладкой стене в неровном мягком зеленом свете... да и те казались очень далекими от реальности...

Второй хлопок-выстрел отразился тупым гулом и звоном в голове. Затем все стихло. Ничего не стало.
На миг.

***

Над головой моргало скомканное, сморщенное, белое, невыносимо далекое холодное солнце.
Под босыми ногами корчился синевато-трупный снег с редкими шрамами круглых черных звезд-камней.
Он был слаб, беззащитен и гол.
Тупик. Отупляющий ужас происходящего. Нет выхода. Никуда.
Он был пуст.
Он был оболочкой.
Он боялся.

Пингвины двигались по спирали. Желтые крючья клювов и выгоревшие остывшие угли непроницаемых глаз. Их тела пульсировали в такт мерцанию голодного бледного солнца. Их клювы таили в себе звенящий вкус ржавчины и мельхиора.
Пингвины его вскармливали.

Там, в глубине этого жирного черного водоворота, на долю мгновения, в промежутке между склоненными к нему головами, он мог видеть еще одного себя : бездвижное мертвое голое слабое тело.
Пингвины пульсировали, отрывали от его другой, мертвой плоти, куски, глотали их, переваривали и срыгивали, наполняя пустую куколку-оболочку новым содержанием. Новой плотью.
Это было чистилище.
Он разучился кричать.
Он разучился мыслить.
Был холод. Холод и нескончаемая вечность.
Миллиарды и миллиарды птиц. Они отгрызали, переваривали и срыгивали-заполняли.
Машина, работающая без сбоев.

Пингвины растили новое существо... Иное...
Во искупление ошибок несовершенного.

***

Мужчина открыл глаза. Было нестерпимо холодно и больно. Его трогали чьи-то грубые деловитые руки, с конвейерной быстротой сменялись в поле его зрения чьи-то строгие озабоченные лица.
Было очень холодно и больно.

Он еще помнил, кем он был. Все дни и дни и дни до дней.

Было холодно. Нестерпимо. Холод пронзал все тело, забирался в мозг, заливал уши, глаза и ноздри.
Холод.

Он огласил ночь звонким криком.

***

Пингвины неслышно постояли у кроватки с младенцем и ушли.
Ждать.