Какая погода в тот день была?
Об этом вспомнить мне трудно.
Июнь был. Наверно стояла жара.
Пестрел многолюдьем бульвар Чистопрудный.
В пруду, как водится, плавали птицы:
Четыре лебедя, уток с десяток.
Седые старушки вязали на спицах
Из шерсти зимние внукам наряды.

У пруда - девочка лет десяти
Нянчится с маленьким мальчиком.
Тянет его – он не хочет идти,
Из ее кулака свои вырывает пальчики:
«Не-е-т, погуляем еще, постой, - хорошая ведь погода.
Разве я маленький, я - большой. Мне ровно четыре года».
Детства раннего эпизод вспомнился, как наваждение.
Москва. Чистопрудный бульвар. Июнь. Четвертый мой день рождения.

Время обеда. Пора домой. Иду, упираясь. Капля слезы - из глаза.
Дом в шесть этажей, парадный подъезд, - на лестнице стоптан гранит,
Третий этаж, дубовая дверь, звонок, нажать его нужно три раза.
Как странно, что важное мы забываем, а мелочи память хранит.
Жившим когда-нибудь в коммуналках, нетрудно представить квартиру.
Нередко случались в ней перепалки, но, в общем-то, жили мирно
На кухне, квадратной, всего две плиты. Кто-то греет паяльник,
Тут и утюг раскалился в огне, и дышащий паром чайник…

Квартиру такую, длиною в этаж, мастер описывал в книге,
Где Воланд искусный и кот Бегемот свои заплетали интриги.
Пройдя через кухню, войдешь в коридор, где воздух особенно затхлый.
Самая первая слева дверь и комната не больше, чем десять квадратных
Метров на шесть человек. Мать и отец, сестра отца, бабка, моя сестра
И, конечно же, я. Невероятная теснота. Так вот и жили с утра до утра.
Старый сундук, запыленный тюфяк, - служили мне детской кроваткой.
Стол у двери, дубовый сервант, откуда варенье я брал, украдкой.

Стук домино. Открыто окно. День – воскресенье.
Отметить хотели давно день моего рожденья.
Я в нетерпенье. На круглом столе, свечами утыканный торт,
Салат «Оливье», конфеты, печенье, - натюрморт
Отменный. «Московская» водка, «Улыбка» - вино,
Сифон, запеченная утка. Гости собрались давно,
И я, не на шутку, проголодался.
«Сынок, подожди минутку» - мамин голос раздался.


Теперь, через много лет и зим, чувствую дух несравненный,
Шестидесятого. За ним – год покоренья Вселенной.
Все сели за стол. Над столом абажур, из ситца цвета корриды.
На кожаный, старый диван меня с соседским Димкой,
За стол усадили, положили в тарелку пюре и ставриду
Соленую, ложку салата, утки кусок. Мать и отец в обнимку.
После второй, за меня опять выпитой рюмки, беседуют,
С гостями. Мы с сестрой и с Димкой поели, как следует.

Торт будет не скоро. Идем гулять, взрослых оставив в покое.
А над прудами тишь да гладь, и далее, что-то такое.
В начале бульвара, по кругу скамейки, в центре, на постаменте, -
Горюющий от ума, в подножии – барельефы фрагментов
Его комедий. И тьмущая тьма, неплохо, одетых людей.
Детишки, велосипеды, с «огромным» (спереди) колесом,
Московское лето. Я весел и счастлив, почти невесом,
И словно пушинка, летаю, в плену у детских идей.

Воздух столицы я пил и пил, будто волшебный отвар, -
Напиток для вдохновенья.
Москва. Июнь. Чистопрудный бульвар.