Он ощущал себя абсолютно счастливым и довольным собой - как только может чувствовать себя человек, давно и всерьез разуверившийся в собственной удаче. И вдруг - все и сразу. Со всех сторон.
Как-то совсем неожиданно - он вдруг стал старшим партнером в своей конторе, серьезно поднялся в доходах. Ну не то, чтобы совсем вдруг - он всегда работал на совесть и планомерно шел к этой цели - однако того, что это произойдет именно сейчас, он ну никак не ожидал - всегда находился кто-нибудь, кто в последний момент обходил его на повороте, а он молча проглатывал. Звезд с неба не хватал, никакими особенными талантами не блистал и, что самое печальное, прекрасно отдавал себе в этом отчет. И вот на тебе.
Приятно, чертовски приятно и здорово. Но и это даже не главное. Главное - дочка. Долгожданная и невозможная - никак, никаким образом, гласило заключение врачебного консилиума. НИКОГДА - раз и навсегда упало каменным обвалом. И вдруг такое чудо - крохотный комочек радости.
Это случилось уже два года тому как, но ощущение счастья с тех пор не оставляло его. Оно изменило его. Он стал как-то увереннее, спокойнее. В действиях и движениях появилась некоторая раскованность.
Его глаза улыбались окружающему, а оно баловало его в ответ своими улыбками - нечастыми, как водится, но вполне очевидными.
Неделю назад он решил, что настало время озаботиться приобретением семейного авто, в котором две его любимых женщины могли бы свободно разместиться со всей кучей-малой жизненно необходимых вещей, вещищей и вещиц.
Машину выбрал быстро, благо в средствах стеснен не был, и сегодня собрался забирать ее из салона.

Новехонький седан весь бликует свежестью полировки.
Породистый профиль чистокровного скакуна немецких конюшен.
Хром, кожа, рев засидевшегося в клетке дикого зверя из-под капота…
И безупречная синева неба, разлившаяся по плавным изгибам металла.
Таким он встретил тебя.
Таким он тебя признал и принял.
А ты – его.

При выезде из ворот салона твое внимание привлекли многочисленные капоты, развешенные по стене. Капоты как капоты, ничего необычного, просто покрыты рисунками, нанесенными аэрографом. И видно, что наносил действительно мастер – никакого тебе Валледжио и прочей растиражированной пошлости. Смотришь и понимаешь, что все авторское, единичное.
И где-то совсем сбоку, в тени дальней стены, с массивного квадратного капота, выкрашенного в матово-черный цвет, на тебя смотрит в упор пожилая женщина. Это если придерживаться всегдашней корректности. А если плюнуть на все и называть вещи своими именами – яростный взгляд старухи вынимает из тебя всю душу, цепляет за краешек как нитку и свивает в клубок.
Вы стоите и не можете оторваться от этих глаз.
Вы просто стоите – ты и твой баварец.
Ты глушишь мотор, выходишь, оставляя дверь потерянно-приоткрытой, и смотришь, смотришь, смотришь…
Долго выясняешь имя и координаты мастера, созваниваешься, договариваешься о непременно незамедлительной встрече, давишь педаль в пол, мчишься на другой конец города, плутаешь в лабиринте послевоенных гаражей, беспощадно бросаешь руль из стороны в сторону, врываешься визгом изнасилованных тормозов на небольшую площадь перед покосившимся ангаром, хватаешь за плечи еще нестарого щупловатого дядьку и говоришь-просишь-уговариваешь…
А потом ты умолкаешь и тишина висит в воздухе между вами и хоть ножом ее режь – такая она весомая и плотная. Такая она заполненная – немигающим тяжелым взглядом поверх тускло поблескивающих титаном очков.
Тишина-ответ.
Предел тишине положен – деловитый такой предел, спокойный, как если бы и не громыхало только что тишиной в ушах – Кого изображать будем, милостивый государь?
- Маришку, дочку… буквально выпорхнуло из тебя мотыльком-непоседой.
- Может быть, монстров каких-то, техно-машинерию, мустанга того же? Сейчас это модно, да и Вашему красавцу вполне подойдет.
- Маришку. – теперь уже совсем твердо и безапелляционно. – На водительской двери. Только лицо.
- Вы настаиваете и утверждаете, что это Ваше крайнее решение?
Взгляд как пресс – не шелохнуться, не вздохнуть.
А еще в голове крутится совсем дурацкая и неуместная мысль – до чего же отвратительное и искусственное это слово - «крайнее»! И как же его всегда бесит когда собеседник эдак вот кокетничает со словом «последнее»…
- Да, я…
- Ну что… приводите тогда завтра. – он явно что-то для себя решил и уже не слушает тебя вовсе.
- А разве нельзя по фотографии? – ты лезешь во внутренний карман за бумажником.
- Ну что Вы, право… не надгробие же делать будем, в самом деле.
И ты точно знаешь, что он прав.

Он так больше и не почувствовал в машине то благородное животное, каким она была тогда, в салоне. Понимание и радость куда-то ушли и уже не вернулись.
Зверь остался – чужой, пугающе мощный и безответный.
Равнодушный зверь с грустной мордашкой дочки на боку – добиться от нее улыбки так и не удалось.
А потом зверь захандрил, расклеился и начал сдавать.
Прошли дни и однажды зверя не стало – осталась только машина.
Жизнь ушла из железного сердца и только он один ощутил это.
А когда однажды вечером его самого прихватило прямо за рулем мчащейся железной туши, оставшихся мгновений хватило только на то, чтобы ужаснуться исполненному голода ОТСУТСТВИЮ ЖИЗНИ слева от себя.