«When he was hungry he ate of the berries that grew in the

woods, but not one of his apples—oh, no! Sometimes an

Indian met him, and they walked along together; and

so, at last, the old man came to a place where there were

wide fields, but no one to plant them, for there were no farms.»

APPLE-SEED JOHN
C. S. B. Adapted from the legends associated with John Chapman.

-.

Воробьиная стайка-тучка мягко шмякнулась об оконное стекло и мгновенно распалась на массу возмущенных крох.

И вам недоброго утра, безобразники!

Хватайте полбулки и кыш отсюда! Нечего вам тут делать…

Чего не видели? Все как всегда – то же старое окно-монокль с тонкой змейкой трещины по стеклу.

Те же надежные толстые ставни – вечно распахнутые.

Тот же престарелый кирпич стены.

Тот же мох, расползающийся по едва уже заметному клейму «1913».

А все в целом – добротный старый дом, приобретенный тобой в неспокойном пятнадцатом за бесценок у купца третьей гильдии Артюхова. Купец в том же году уехал из города вовсе, а вы с домом остались. Ты да он – пара упрямцев.

В последние годы ты все чаще засыпаешь сидя в кресле, лицом к купеческой причуде – единственному круглому окошку, через которое город глазницами соседских почтенных многоквартирников наблюдает  тебя. Единственному – в буквальном смысле. Больше окон в доме нет.

Если быть совсем точным – в обращенной к городу части дома.

Но кому нужна эта точность, уважаемые? В особенности, если о другой его части знает лишь сам дом, да ты, а вместе вас – пара знающих.

И даже этого многовато – как говаривал когда-то твой добрый знакомец весельчак-ребе, путь к дому истины всегда один и если он двоится – самое время задуматься о некошерности принятого накануне. Вероятно, именно в силу необоримой тяги к такого рода размышлениям у себя дома ребе бывал редко.

Ты сидишь в своем скрипучем кресле и лениво отгоняешь от окна щебечущих возмутителей спокойствия.

Торопиться все равно некуда и незачем.

Так было всегда на твоей памяти и что-то менять в раз и навсегда заведенном порядке ты не видишь никакого смысла.

Да и поздно уже, старик.

Взгляд, брошенный на белый циферблат роскошных настенных часов, доставшихся тебе вместе со стеной. Тик-так, тик-так… Не слышно, конечно, за громкой возней пернатой мелюзги, но все равно – тик-так, тик-так… размеренно и ровно.

Тик-так – движутся, подчиненные неслышному ритму, воробьи.

Тик-так – беспорядочный щебет попадает во власть монотонного, еще не слышного перестукиванья спрятанных за стеклом шестеренок…

Тик-тааак – на втором звуке всегдашняя тягучая затянутость.

Тик-так – постепенно звук заполняет собой весь дом, растягивается, закручивается в спираль сам, и закручивает всякое движение вокруг.

Тик-так – ну а раз так, и никак по-другому, то что же… Значит, так. Один шаг медленно погружает тебя в бездонную глубину дома, другой, третий – вот и нету уже за спиной окна, как и не было вовсе.

Ты стоишь и блаженно щуришься на залитой солнцем веранде.

Дверь в сад распахнута настежь, а на пороге стоит корзина.

Тебе нет никакой нужды смотреть в ту сторону – ты и так все это знаешь.

Сколько их там сегодня и какие они?

Ай-вэй, мальчик! – голос давно ушедшего по пути к дому истины ребе звучит в шелесте листьев  - во многих знаниях – многие печали, и сказал это вовсе не тот плешивый глупец, которого ты так любезно слушаешь и так нелюбезно не слышишь…

Всему свое время.