книга изменила мое сознание, как фильм в том учебном году, который мы всей норвежской группой смотрели на фестивале норвежского кино. было замечательно и весело и норвежский язык звучал в ушах. а теперь я сижу в метро, дочитываю книгу, и нахожусь где-то далеко. может быть на этом острове? или в квартире главного героя, я еще пока не понимаю где я. может быть я плаваю там с ним в бассейне и злюсь на марианну, а может быть я в париже и люблю их обоих.
В основном я усердно кивал, стараясь показать, что ловлю каждое слово. Да, несомненно, повторял я, кивая отяжелевшей головой, как же, как же, ты совершенно права, разумеется. А сам смотрел на нее, на ее ноги, на губы. Очень красивые, между прочим.
Однажды мы пошли в кино. Этот жуткий фильм меня совсем вымотал. Под конец герой спрыгнул со скалы. Я заплакал и подумал: скорей бы домой. Но мы пошли в кафе. Марианна решила, что нам надо выпить пива, покурить и поговорить о фильме. Ей понадобились две кружки, чтобы рассказать, как ей понравился фильм. Особенно конец. Она ни минуты не сомневалась, что у героя выросли крылья и он полетел. Она горячо отвергла робко высказанное предположение, что он мог разбиться насмерть у подножия скалы. Нет, он взмыл в небеса, чтобы поблагодарить человечество за дарованную жизнь. Послушай, сказал я, ведь мы оба видели, как он прыгнул и исчез. Он прыгнул навстречу смерти, Марианна. Да, сперва он немного пролетел вниз, сказала она, но потом вэмыл ввысь. Ну с чего ты это взяла (ведь фильм, черт возьми, на этом кончился)? А вот так, знаю, и все.
В тот же вечер она ко мне переехала. С дюжиной небольших картонок и кремовым комодом.
Я предупредил на работе, что пораньше уйду на обед, и отправился на встречу с Марианной. Ты долго ждала меня? Да, ответила она, но это пустяки, зато она успела съесть большую порцию замечательного мягкого мороженого. Что?! — заорал я. В октябре? Ну да, в октябре. Мороженое? — сказал я. Ну да, мороженое. ТЫ спятила, Марианна, неужели ты ешь мороженое в октябре? Ем, а что тут такого, сказала она, я сама решаю, когда мне есть мороженое. Предупреждаю, что мне это не нравится, гаркнул я. Всему свое время, Марианна! И ты не хуже меня знаешь, что в октябре люди мороженого не едят! Заруби себе на носу! Не едят! Нет, едят, сказала она. И я снова заорал ей в самое ухо: нет, черт возьми, нет! И между нами воцарилось молчание.
Через некоторое время я сказал: извини, я вел себя как дурак. Должно быть, я окончательно рехнулся. Я полный идиот, Марианна, пожалуйста, прости меня. Да ладно, только и сказала она.
Мы обнялись, она взяла меня за руку и решительным шагом повела в магазин.
И я со временем понял, что она прекрасна, и что меня она тоже считает прекрасным, и что, наверное, больше ничего и не требуется.
Марианна купила бутылку красного вина. Вино стоило больше ста крон, и я сказал, что, по-моему, это расточительство. Мало ли что по-твоему, сказала она.
Но у меня не нашлось штопора. Я сделал вид, что удивлен. И куда только он мог запропаститься? Мы долго искали штопор. По нескольку раз обшарили каждый ящик. На самом деле штопора у меня и в помине не было. Я никогда не покупал вина.
Однако у Марианны был свой способ открывать бутылки (учись, сказала она). Зажав бутылку между колен, она изо всей силы ударила кулаком по донышку. Так она била добрых десять минут. Зачем это? — спросил я. Она не ответила. Только попросила меня держать бутылку так, чтобы она могла вложить в удар всю силу. Никакого результата. Послушай, сказал я, если ты думаешь, что от твоих ударов пробка вылетит, то ты ошибаешься. Это невозможно, потому что в вине нет углекислоты. Но Марианна мне не поверила. Так открывать бутылки она научилась у одного поляка. И у него это получалось? — полюбопытствовал я. Марианна замялась с ответом. Он тебя просто надул.
Ах это... отличное вино. Очень хорошее и ни на что не похожее. Оно так приятно обволакивает рот и горло. Конечно вино хорошее, сказала Марианна. Но не мог бы ты подобрать какое-нибудь другое слово? Какое другое? — удивился я и стал напряженно думать, не знаю ли я другого слова. Я пытался придумать какое-нибудь слово, кроме «хорошее», но нашел только слово «превосходное» и еще несколько похожих слов. Восхитительное, сказал я после короткого раздумья. Да, согласилась Марианна, ну а еще? Еще? Нет, больше мне ничего не приходит в голову. Может быть, ты подскажешь? Конечно подскажу. И она объяснила, что мы пьем вино, которое отличается яркой индивидуальностью. Про него нельзя сказать, что оно просто хорошее. Нельзя, и все. Почему же нельзя? — удивился я, но она попросила не перебивать ее. На ее взгляд, это вино было грациозным и легким, оно отличалось ярким вкусом, а не каким-то там приглушенным и сдержанным. Я понял, что Марианна очень довольна своим вином. Она пригубила бокал, глубоко вздохнула и сказала, что уже очень давно не пила вина, которое было бы столь содержательным. А главное, столь дерзким. Оказывается, мы пили дерзкое вино.
Мы отправились в лес. Ты не думаешь, что уже поздновато собирать чернику? — спросил я. Марианна закатила глаза. Я просто обожаю бродить по лесу, сказала она.
У нас были добротные сапоги со стельками из газеты, ведерки и у каждого по гребешку для сбора ягод.
Мы собирали ягоды до темноты. Я сосал мороженую чернику, как леденцы. Меня вдруг осенило: Марианна, если ты вот так возьмешь в руку мой гриб и будешь его лизать, можно будет подумать, что у тебя мороженое.
Так или иначе, Марианна была здесь, и комод ее был здесь, и все платья, и все ее вещи уже перемешались с моими. Вот и хорошо.
Мы с Марианной провели в постели целый день.
Девять раз занимались любовью, и никто ни разу даже не вспомнил о кремовом комоде.
Раздался звонок. Марианна открыла, это пришла Нидар-Бергене. Подруги обнялись, и Нидар-Бергене громко заявила, что давно мечтала на меня посмотреть (ведь она столько обо мне слышала). Она объявила, что принесла мне маленький подарок, и я сразу почуял неладное.
...с Марианной может быть только все или ничего. После этого мы легли спать, но не помню, занимались ли мы в тот вечер любовью.
Как бы там ни было, мы с тобой одно целое, сказала она. Это прозвучало так мило, что я опять долго не мог заснуть, даже плакал, но тихо, без слез, как бывает при затянувшемся безрадостном оргазме.
Марианна получала намного больше писем, чем я. Я ей даже завидовал и не мог понять, почему так. Она считала, что трудно сказать (причины могут быть самые разные). Я получал счета за квартиру, за электричество, за телефон, за газету (и прочие), и крайне редко приходило что-то более личное. Марианна получала по нескольку личных писем в неделю. Изящные цветные конверты, на которых красивыми буквами была выведена ее фамилия. Я слышал, как она тихонько посмеивалась, читая эти письма. Прежние приятели и одноклассницы, объясняла она. Она соглашалась со мной, что это немного несправедливо, но что поделаешь, раз уж так получилось? Я предложил, чтобы она, со своей стороны, оплачивала часть счетов, и она сочла это разумным. А вообще-то, зачем мне письма, пока у меня есть она? Я решил, что это великодушные слова. И она обещала меньше времени тратить на чтение писем и больше на то, чтобы восхищаться мной.
Мы наслаждались долгими воскресеньями. Заказывали пиццу на дом. Это было дорого, но мы были при деньгах. Читали друг другу вслух. Я любил лежать на спине и слушать ее голос. Он был такой приятный, что постепенно его звучание становилось важнее произносимых ею слов. Она заставала меня врасплох, когда задавала вопрос о прочитанном только что. Здорово закручено, отвечал я, хотя ничего закручено не было (потому что мы читали книги, в которых почти ничего не происходило).
Я сказал, что единственное, от чего я получил радость, когда стал взрослым, это оттого, что я научился разламывать яблоки руками. Ты правда можешь разломить яблоко? — спросила она, приблизив влажные губы для поцелуя.
В последние воскресенья мы пили много апельсинового чаю с медом. Однажды я перевернул чайник в постель. Все намокло, и мне пришлось вытащить тюфяк на улицу, чтобы он высох на ветру, но по лицу Марианны я видел, что она считает меня очаровательным увальнем.
После долгих часов, проведенных в постели, мы наконец вставали, но к тому времени, как правило, уже наступал понедельник.
Впервые мне пришло в голову, что вещи (например, одежда) могут так непосредственно влиять на мою жизнь. И еще до того, как я уснул (около полуночи), я всесторонне обдумал и эту мысль и признал ее правильной.
Меня разбудил поцелуй Марианны, и я понял, что она пила на завтрак ананасовый сок.
Марианна разбудила меня и сказала: погляди-ка — оказывается, она купила себе обновку (по какой-то причине она встала пораньше). Джемпер, брючки в обтяжку и трусики.
Ты только погляди! Вещи были красивые, но я осторожно заметил, что джемпер, на мой взгляд, немного странный. Она удивилась: неужели он мне не нравится? Я сказал, что этого я не говорил. Она спросила, а что же я тогда сказал? Да только то, что, на мой взгляд, он немного странный. Чем же он странный? Ну, может быть, узор чересчур броский. Она вдруг потеряла интерес к моему мнению, ей самой джемпер казался очень красивым (и еще он такой мягкий и приятный). Я сказал, что вообще-то не говорил, что он некрасивый, а только заметил, что, возможно (я сделал ударение на слове «возможно»), он немного странный. Некрасивый и странный — это большая разница, сказал я (чтобы не сказать о целой пропасти между словами «безобразный» и «странный», хотя о слове «безобразный» я вовсе не думал, а употреблять его и подавно не собирался). Марианна сказала, что я форменное дерьмо, и мы оба замолчали в ожидании приступа раскаяния с ее стороны. Потом она примерила трусики, и они не были странными. Она покрутила задом, покачала бедрами и, поняв, что меня это заводит, дважды попыталась меня атаковать. Я было возразил, что, на мой взгляд, для таких дел еще рановато, отчего она на меня взъелась и сказала, что нельзя же любить по расписанию, но раз я так считаю... Я тут же передумал и сказал, что больше так не считаю, и мы занялись любовью.
И стала утешать меня, потому что я основательно продулся в китайские шашки. Сперва я не принимал никаких утешений, но потом мне это понравилось. И мы пошли в обнимку гулять по улицам. Мы дышали полной грудью, смеялись и иногда бросались снежками. Прогулка получилась долгой, и домой мы вернулись уже совсем ночью.
Тихое утро в поезде. Вроде бы ничего особенного. Однако хорошо и тихо. Марианна снова читает. Я смотрю на нее. На ее пальцы, которые держат книгу. Длинные и тонкие. Думаю о ее постоянных причудах. Мне непонятно, то ли это она такая уж необыкновенная, то ли это я такой заурядный. Я понимаю, что не все у нас идет гладко, но не м°гу представить себе, как могло бы быть иначе.
Я спрашиваю у Марианны, дать ли ей леденец на палочке. Да, дать. И продолжает читать. Поднимает на меня глаза, только чтобы сказать спасибо. Она не замечает моего присутствия. Ее не интересуют мои мысли, не интересует, что поезд все время останавливается на каких-то маленьких станциях (людям, которые живут на маленьких станциях, тоже иногда нужно ездить на поезде, говорит она, когда я обращаю на это ее внимание).
Откуда у нее эти представления? — удивляюсь я. Похоже, они возникают у нее сами собой. Ниоткуда. Без всяких усилий с ее стороны. И на какую-то долю секунды я ловлю себя на том, что мне хочется быть таким же, как Марианна. Таким же свободным в своих мыслях.
Ты непредсказуема, говорю я ей. Все люди непредсказуемы, отвечает она. Только не я, возражаю я. Во всяком случае, не настолько, насколько она. Да, наверное, не настолько, соглашается Марианна.
Главное — чего нам хочется здесь и сейчас. Но сейчас мне хочется в Париж, объясняю я. Хочется принять душ, поглядеть на людей, посидеть в парке, выпить вина, расслабиться. И еще немаловажно, что в поезде мы не можем заниматься любовью, говорю я (полагая, что этот весомый аргумент заставит ее уступить). Почему не можем? — удивляется Марианна, и я жду, что она тут же продемонстрирует мне, что я не прав, но она ничего такого не демонстрирует. Только дает мне понять, что еще неизвестно, захочется ли ей заняться со мной любовью в номере парижской гостиницы. Тем не менее мы не пересели на другой поезд. Мы выходим из здания вокзала, оглядываемся по сторонам, и мне нравится то, что у меня перед глазами. Марианна решительно настроена доказать мне, что остановка в Париже — ошибка, так чтобы через пару дней я сам признал, что нам следовало поехать дальше.
Мы пускаемся в путь. По очереди несем ее чемоданы. Они гораздо легче, чем я думал. Я спрашиваю, что в них, и Марианна отвечает, что главным образом трусики. И сколько же весит пара трусиков? — спрашиваю я. Марианна не знает.
