Эти годы, прожитые на кухне. Что это, советское наследство? Я никогда не встречал в европейских фильмах сцен, где люди сидели бы на кухне и обсуждали бы вечные темы, но я помню, что даже у «Кино» на кухне по утрам умирает последний герой.

Вечера сменялись ночами, ночи становились утрами. Потом опять наступал вечер и уже следующая ночь. Солнце крутилось за окном, а мы всё так же сидели, закрыв глаза. Я всё так же растворялся в музыке. И не было важно, что это была за музыка. Она была чем-то намного большим, чем все те слова, которые были сказаны. Но, должно быть, нужны были слова, чтобы оставить за собой это состояние. Хотя, я думаю, я всегда смогу вернуться, всегда двери будут «как бы» открыты для меня. Но уже только «как бы». Такова участь идиллии, никак нельзя её сохранить. Любое прикосновение к этим туго натянутым струнам порвёт их. И их уже не перевязать, сколько времени прошло. Прошла жизнь, прошёл снег.

А изменилось ли что-то? Мы всё также сидим на кухнях, всё также провожаем солнце, всё также не можем различить, где кончается один из нас, где – другой. Только мы выбрали себе других людей, с кем сливаться. Кого-то выбрали за нас, возможно. Но мы ведь те же.

Я скучаю. Я скучаю всё больше по тому состоянию, когда можно сидеть, когда ты играешь. И не нужно отвечать ни на один вопрос. Даже не знаю от чего. Не знаю, но вопросы меня всегда смущали. По-моему, с них всё и началось. Кажется, с того момента, когда мы начали задавать вопросы, мы перестали прислушиваться друг к другу. Да, я знаю, ты мне возразишь. Мне всё равно. Я приходил всегда не за тем, чтобы с тобой спорить или что-то тебе доказывать. Мне нечего было тебе сказать. Ты всегда был куда больше, куда всеобъемлемей, чем я. Тебе было что говорить, мне было что слушать.

Теперь я больше ничего не слышу. Теперь я надеваю наушники, включаю какой-то концерт и делаю вид. Имитация. А потом я сажусь что-то писать. И всё это какая-то неправда. Мне кажется, что я буду счастлив, когда мне не придётся говорить совсем.

Молчание может соединять лишь тех, кто чувствует друг друга, понимает друг друга. Уже неважно, что каждый думает о какой-то конкретной идее, важно, что другой эту мысль уважает. Что здесь смешно, так это то, что молчание нельзя передать словами. Это уже какое-то непонимание. Должно быть, возможно, достаточно одного только слова, чтобы направить. А лучше – взгляда. Я не совсем люблю слова между близкими людьми. Они по большей части связывают с теми, кто далёк от нас.

Но что я, если не слова? Это здесь. Это только здесь. В реальный жизни я что угодно, но только не они. Я предпочитаю сливаться с окружающим миром. Я бываю молчанием или улыбкой на лице собеседника. Я – в своих интонациях и жестах. Ты никогда не должен верить моим словам, если не видишь и не слышишь меня. Они не несут в себе ничего в реальной жизни.

____________________

Я хочу перестроить мир по своим законам бытия. Жить так, как мне кажется нужным. Я видел то, как всё кругом происходит, сам был причиной происходящего, но не хотел никогда это повторять. Странные понятия о справедливости, они оставляли меня в невыгодном, с точки зрения окружающих, положении. Но и мне это не нравится. Я хочу быть как все, быть со всеми, но не могу. Поправиться? Хорошо, я хочу быть по-своему несчастен, но счастлив – со всеми. Приобщаться к той радости, которую делят другие. Разве это много?

Сложно быть счастливым одному. Сложно радоваться, когда на тебя никто не смотрит, когда твоя радость не радует никого другого. Тут даже не в человеке дело, дело в тех мелочах, которые заставляют тебя делаться счастливым. Я бродил по заснеженному лесу, уворачивался от отягощенных промёрзшим снегом обломившихся веток, которые норовили упасть мне на голову с высоты своих крон. Но что с того? Кто-то был рядом? Это одиночество в счастье. Нет ничего бездоннее его по грусти. Беда не стоит того, чтобы ею делиться. Счастье – напротив. Но им делиться намного труднее. Может, счастья так мало, что мы хватаемся за него и прячем как можно дальше от всех, боясь, что нас лишат его? Может, мы сознательно хотим радоваться ему в одиночестве?

Но вот он я! Я стою перед вами. Возьмите моё счастье. Вы сделаете меня намного счастливее, если отнимите у меня что-то. Не отвергайте протянутую руку, и не лезьте в карман за благодарностью! Примите как должное мою вам жертву. Я не прошу вас поступать так. Может быть, это вы, кто прав, может, я ошибаюсь, я не умею жить. Но я действительно не умею жить для себя. Для чего? Я всегда найду счастье в окружающем меня. Чтобы быть счастливым, мне было бы достаточно ощущать порывы ветра на своём лице. Не в этом беда. Беда, что я не могу взять кого-то за руку и показать, как радоваться тому же. Хотя, я здесь не прав. У каждого свои радости. Я не могу заставить эти «счастья» звучать вместе.

Или мне не хватает человека, который слышал бы то же, что и я?

____________________

[700x525]Зачем я всё это пишу? Это вопросы к себе? Я не молчу с собой? Это так…

Как тяжело избегать клише в своих словах. Они мне кажутся какими-то язвами в языке. Да, так проще, но совершенно не «живее». Проще, понятнее. Но заслуга жизни не в том, что она проще. Заслуга бога не в том, что он понятен. От чего следовать упрощённому пути?

Не снисхожу… Не снисхожу к себе, чтобы сказать напрямую.

Мне иногда кажется, что я слишком щепетилен, неуверен в своих действиях. Боюсь быть неправильно понятым. Но и преодолев это, не наступает какого-то облегчения. Я так и не смог выучить языка, на котором говорят все кругом. Мне кажется, что в жизни существует какая-то правда, настолько очевидная, настолько всем видная, что никто о ней даже и не говорит, но которая является основным законом человеческого общения. И я её не знаю. Пропустил. А без неё – мне не понятно, что происходит кругом, и я часто непонятен остальным. Непонятен здесь не совсем то слово, просто, его нужно чуть-чуть пояснить. Мои поступки читаются иначе, чем так, что я в них вкладываю. Та же ситуация как с тем, что я пишу. Все эти связки, шероховатости – они кажутся другим недочётами, а для меня в них какой-то сокровенный смысл. В них то, что говорит: «Я не просто текст, я живой текст. Я кем-то сказанный текст». Так и с моими попытками наладить с людьми отношения. Они совсем иначе читают меня, а я – их. Хотя, иногда мне кажется, что я их понимаю, но не они меня. Я говорю на более простом языке. От чего? Я уже говорил об этом. Из-за каких-то непонятных, неосознаваемых понятиях о справедливости.

Руссо сказал о том, что он, человек самый открытый и самый общительный, как никто одинок, как никто оставлен людьми в забвении из-за его враждебности?

Самый общительный человек, который обречён на молчание. Самый любящий человек, обречённый презирать и бояться.

И чем больше я люблю человека, тем сильнее мне приходится его ненавидеть.