Я один в этой комнате. Лежу на диване. Сверху на меня смотрят жёлтые стены моей комнаты и грязно-белый потолок. Я лежу и не знаю, что мне делать. Мечтаю о том, чтобы подвернулся какой-то случай под руку. Там в окне плывёт синее небо по облакам. А я жду какой-то странный случай. Солнце светит через ветви деревьев. Тень от ветвей периодически задевает солнце, взгляд от этого начинает трепыхаться, зрачок то расширяется, то сужается. Тень – будто кукловод для моих зрачков. Я обвожу взглядом всю комнату и начинаю смеяться своему одиночеству. С каким количеством человек ты разговариваешь в сутки? Я вспоминаю свою знакомую и мысленно задаю ей этот вопрос. Скольких ты знала за свою жизнь? Этот вопрос я не задаю никому. К чему? Разве что из интереса.

У меня не было девушки уже давным-давно. И не было её в голове, в моих мыслях. Они прекрасно обходятся без её единственной. Секс? Дорогая, за кого ты меня держишь – мысленно я отвечаю на никем не заданный вопрос. Но если бы я встретил такую, согласился бы я? Я уже слишком отвык. Я смеюсь накатывающимся на меня мыслям. Я вспоминаю всех этих писателей, всех этих музыкантов, всех, кто пытается что-то создавать и заявлять, на ком зиждется наша современная культура. Может ли вообще быть культура литературы и музыки в эпоху Интернета, когда границы сводятся на нет, и всё, что происходит, происходит одновременно во всех точках земного шара. Прошли те времена, когда в отдалённых колониях английские джентельмены читали «Таймс» трёхмесячной давности. Интернет стёр пространственно-временной континуум не только для слов, это в своё время сделал телеграф, но и для других источников информации, он объединил в себе телеграф с телевиденьем… Неважно! Следующий шаг – перемещать предметы. А я лежу в комнате на единственном диване. Больше в комнате ничего нет. Голые стены, грязный потолок, ковёр на полу, старый диван. А мне больше и не нужно. Куда я дальше? Как же типичное для человека стремление к благоденствию. Я отрываюсь от этого мира, будто листок объявления ветром со столба. И что дальше? Из колонок – U2. О чём они? О смысле! О жизни! О будущем, потому что, говоря о сегодняшнем, мы говорим о завтрашнем дне. Можно говорить лишь о прошлом, чтобы предавать общепринятые идеи завтрашнего благоденствия.

Кто я в этом мире? Куда мне идти и с кем? Я никого не знаю и не хочу знать. Я знаю слишком много о людях, чтобы хотеть узнавать больше. Я даже не испытываю больше желания переспать с красивой девушкой. И неважно, что является первопричиной этого – постоянные неудачи в последнее время или какая-то пресыщенности? Для меня есть три взгляда – то, что я уже попробовал, оно меня больше не интересует; то, что я ещё не испытал – оно влечёт меня; то, что я не собираюсь ощущать, потому что оно вызывает у меня отвращение. Увы? Пожалуй. Будь я совершенным дураком, я нашёл бы себе счастье, которое повторял бы изо дня в день. Для многих из нас существуют такие ежедневные радости.

Я застрял между этим потолком и полом на пятом этаже, а мой – как минимум седьмой. И что прикажете делать? Я ещё не вырос, но в чём-то я уже преуспел. Преуспел поднабраться опыта, которого не стоило, и сделать соответствующие выводы. Успел вырасти из рубашки моего возраста, но некуда мне таким деваться. Увы, я вынужден себе подыскивать не то, что людей, отдельные черты характера в человеке, которые бы мне подходили. Вот она, обречённость не помещаться в особые рамки. Особенно – если это рамки социальные. Что мне с них? Слова, слова, слова. Люди, люди, люди. Мне холодно. Ветер дует из окна. Посмотрите на них. Мне не интересно с ними. Каждый, увы, скоро успевает наскучить. Не знаю, нет ничего такого, чтобы притягивало помимо непознанного, но когда разговор окончен?

Странно, наедине с человеком я стремлюсь закрыть глаза и ничего не говорить. Полное отречение от окружающего мира, чтобы мысленно сосредоточиться на человеке. Действительно, что нужно, чтобы быть с человеком? Его образ, запечатлённый в твоей голове. Потом ты воспроизводишь при желании. Говоря об отношениях, сколько они длятся? До физического или психологического расставания? Обыватели ответят однозначно, психолог задумается. Сейчас столько новых гуманитарных наук, которые хотят разложить человека по полочкам – это отвратительно. Отвратительно раскладывать себя, убивать на кусочки.

И вот я лежу в этой комнате и смеюсь. Странные мысли. Жёлтые стены. Жёлтое солнце за окном, только жёлтый этот совершенно разный. Что тут будешь делать? Он как наша жизнь. Некоторые люди – жёлтый на стенах, другие – за окном. Нет плохих людей, нет хороших. Возможно ли создать идеального человека? Я уже не помню, мои ли это мысли или я на днях это где-то вычитал? Пожалуй, у рыбака-кубинца. Хотя мне возразят, что он был не кубинцем, а американцем, я тогда скажу, что и рыбаком он не был, а только писателем. Каждый человек одновременно и подл и честен со всеми. Во всём великом скрывается обман. И ничего, и надо к этому стремиться. Что толку принимать в человеке только хорошее? Чушь!

Я всё лежу. Всё играет эта не понятная музыка. Рок? Я бы сказал, что больше смахивает на что-то религиозное. Я смеюсь и подношу палец к виску, делаю вид, что стреляю, вдруг нечто проламывает мне череп в районе виска. Боль. Я чувствую, как ломающаяся кость вместе с горячим железом пронзает мне мозг. Моё тело извивается от боли. Странно. Вот он, выход. Но я ничего не делал. Стены сжимаются надо мной, потолок падает. Я чувствую кровь по своему лицу. И тут я встаю и смотрю на всё вокруг. Я начинаю себе представлять, что это не произошло, и кровь застывает на моём виске, но всё же рана видна. Я хожу по комнате. Открываю входную дверь и выхожу. Спускаюсь на улицу. Люди, лето, жара. Я начинаю представлять, как рушится весь мир вокруг, и здания начинают уходить под землю. Как при замедленной съёмке, листва желтеет на деревьях и опадает. Начинается зима. Снег покрывает дорогу, руины домов. Люди передо и молодеют. Одни превращаются в иссохших старцев, другие в младенцев. И первые бросаются на последних, в надежде помолодеть, вкусив их плоть. Собаки мечутся стаями на улицах, где я иду. Кровь брызжет из виска и проливается на асфальт, там, куда она падает, земля начинает расходиться. Какие-то странно-серые облака затмевают солнце, озаряя весь мир красным светом. Шквальный ветер. Молодые люди набрасываются друг на друга, томимые страстью, боясь состариться, так и не пройдя все телесные наслаждения. Они совокупляются прямо на улице. Кровь девственниц и алкоголь смешиваются на красно-чёрных тротуарах города. Ветер нарастает… Вопли, крики. Вот полилась уже и другая кровь. Дома продолжают рушиться, под их обломками – старики и дети, молодые и старые. Но никто будто не умирает. Мёртвые тела не отпускают души, заставляя томиться в смердящих оболочках. Я прохожу дальше. Город отступает от меня, оставляя за собой толпы мёртвых руин и людей. Страсть, жадность, наркотики, страх, жалость, вопли, плачь – цена за мои мысли. Кровь всё хлещет. Её хватило бы на сотни людей, но она продолжает вытекать из моей головы, будто это кровь всего города.

Голова начинает кружиться, весь мир кружится вокруг меня. Я падаю на колени и меня тошнит. Я ползу на коленях. Падаю, поднимаюсь. Я схожу с ума, умираю, просыпаюсь, воскресаю. С небес падают звёзды. Вдруг я представляю себе пустыню и всё уносит прочь, остаются только голые породы, стыдливо местами прикрытые песком. Я бреду по пустыни. День, два, месяц, год, вечность. Время кричит, прося меня остановиться. Время больше не может растягиваться, а я всё иду и иду, и улыбка на моём лице не знает пощады к этому дефекту нашего мира. Время умоляет меня вернуться к себе, оно никогда не заходило так далеко. А я всё иду и иду по пустыне. Солнце уже никогда не поднималось над нею, никогда прошло с тех пор, когда я вышел в путь, и всё это время я брёл по серой тени. Не знаю, была ли подо мной земля, был ли надо мной небосвод, знаю лишь то, что я прошёл время от начала до конца. И тут время умерло. Оно не остановилось, но и не стало бесконечностью. Я уходил всё дальше.

Люди. Я представил себе людей и они появились передо мной, все, одновременно. И я увидел умственно отсталого калеку – вот он среднее человека. Безмозглый и слепой, безрукий и немой. Он не мог сделать ничего. Он был отвратителен, как не может быть отвратительно ни одно дитя природы. Голые ткани на его лице и тут и там проступали вместо кожного покрова. Не было верхней губы и носа, в этих местах была обнажена кость. Он корчился передо мной и источал зловоние. Даже мухи не подлетали к нему. Он валялся в своей моче и своём кале, в своей блевоте. Он постоянно пытался подняться но не мог. Он смотрел на меня и не мог ничего сделать. Он что-то пытался сказать, но лишь отдельные хрипы вырывались из его груди, вырывались вместе со слюной и кровью. Он кровохаркал и обречён был умереть, если он вообще мог умереть. Бесстыдное создание было полностью обнажено и смеялось. Оно смеялось мне в лицо, улыбалось своими жёлтыми редкими зубами. А я смотрел и представлял себе всех, кого я знал, выискивая схожие черты с этим вот калекой.

Кровь струилась по моему виску. Я шёл дальше. Пыль дороги оседала на всё, мимо чего я проходил. Мёртвый скот, смертельно больные люди. Я не видел логического завершения этим бредням, как не видел логического завершения тому, что пишу. Мои мысли сковал паралич.

Звонок!