Да, возможно он в чём-то был эстетом. Ночь и полная Луна ещё для кого-то что-то значили, хотя он врал сам себе. Это были лишь отголоски старых мыслей, некогда заученные фразы, которые он теперь повторял.

Он достиг того состояния, когда мог быть откровенным с собой. Он уже не был ни кем, не был человеком, не был своей тенью. Он лишь наблюдал за всем и определял всё. Он не чувствовал, он разлагал чувства на отдельные составляющие. Он не мог любить, но хотел. Его угнетала безыскренняя видимость каких-то давно и с другими пережитых чувств. Он иногда нагибался, чтобы подобрать одни или другое чувство, некогда уже с кем-то испытанное, и применить его к другому объекту. Это безжалостное внутреннее я объясняло ему каждый его шаг, каждое действие. Раньше он бежал от него в безрассудности, но теперь он нашёл категорию и этому бессознательному.

Он разложил по полочкам всего себя, свой внутренний мир, свои чувства, не оставив ничего живого тем самым. А то, что ещё было для него непонятным, мучило это «я» и было обречено так беспрестанно подвергаться вопросам, что вскоре оно умрёт. Оно само расскажет о своём происхождении. И этому «я» будет всё равно, правду ему сказали или нет. Это ещё больше угнетало его. Он обманывал сам себя в поисках истины. Он создавал огромные, сложные, беспрестанно проверяемые и перепроверяемые теории о том, что находится в нём. Ложные. Все и ни одна.

В такие минуты он любовался собой. Он всегда любил себя, всегда восхищался, всегда ставил себя выше других. И за это он презирал себя ещё больше. Над каждым его «я» стояло «объективное» Я, которое выносило вердикт. Всё, чем он жил – самообман. Он испугался что-то делать, он испугался что-то предпринимать, потому как это тоже было бы самообманом. Любое его действие.

Обречённость. Какая-то бессмысленность. Что-то и ничего в то же время.