Давно уже не открывала... Боязно... Когда начинаешь читать, и понимаешь то, что есть... 

1994

Я погряз в тишине, я по-черному запил,
Ты умчалась к кому-то чужому на запад:
В Дюссельдорф, Амстердам, черт возьми, Коппенгаген,
Пыль дорожную в пену месила ногами.
А Москва принимала измученным чревом
Все мои истерии, и, в целях лечебных,
Наливала мне водки. Тверская жалела
Поворотом направо... поворотом налево...
Я слонялся по городу, как сифилитик,
Слушал каждое утро: болит, не болит ли
Место в теле, где каждый твой локон запомнен.
Я срывал занавески с окошек, запоры
С трех дверей нашей маленькой спальни. Напрасно.
Я анализы крови лизал от запястья
Выше...выше... давился, и привкус металла
Оставался на небе. Густой, как сметана.
(плюс) друзья, приходившие ежевечерне,
Помогали мне встать, но тугие качели
Поддавались неловко. Я падал, я плакал,
Я твоих фотографий заплаты залапал,
Заласкал, залюбил. Заболел скарлатиной.

И анализы крови, и привкус противный,
и на небе московском созвездие овна:
все мне виделось только тобой, поголовно.

Я примерно учился искусству тебя забывать.

перекресток пробка

Горло сужалось еще до возгласа:
Разница местоимений значима.
"Ты" вместо "я" - откровенья возраста.
Поцелуи интимны (сравнимы с заначками
Мелких купюр) - дотянуть до вечера,
До выдоха в подключичное таинство.
Горло сужалось, текло доверчиво
Неразборчивым словом "отдайотдайсямне".
Четки разлук с ахматовским пафосом:
Перебираю минуты по косточкам
Вишни, черешни - красными пальцами,
Желтыми пальцами абрикосовыми.
Пальцами светофорных цветов...

виноградинками нежность

Даже если ругаюсь матом,
Мой язык желанней нектара.
Полагаю - сошла с ума ты,
Раз считаешь, что мы - не пара.
У меня костенеют скулы
От желания злых пощечин:
Ты томишься, а я рискую,
Может смертью, может - еще чем.
Чем-то, выношенным под левой
Не молочной, но тоже горькой.
Я другими переболела,
Я блаженно пьяна тобою.
Оставайся со мной надолго
И люби меня, будто бога.
Рот надкушен почти надорван -
Я блаженно пьяна тобою.

осенний мародер

Я (без лишних ужимок) люблю, когда меня называют дрянью.
Какого черта снимать белье перед каждой шлюхой?
Оладушка из мерзлой картошки называется драник,
Пощупай ее языком, мой хороший, пощупай.
Там нет ничего от того, чем ты хотел бы казаться.
Ты - трус, мой хороший, ты - нежный безвольный заяц
В моих ладонях, которые легко переносят уголь.
В моих рифмульках, которые сбиты так тесно и туго,
Что мне бывает совсем неловко дышать, словно в корсете.
Вот и новая осень, было б чего посеять...

И после - сжать ладонью, как тело Любимой, восторженно.
Ах, как в первую брачную ночь, задыхаясь от вдохновения.
Брожу по улочкам: Воздвиженка, Якиманка, Остоженка...
Соломенная Сторожка, неумытая, тихая... верная...
Влюбленность номер сто семь, как и прежде, в самоубийство.
Ха... Сердце - уже не кулачок кровавый, но - бицепс,
Закаленный - и сломанной женщиной, и другою, пьяной.
Бицепс, обласканный и пальчиками, и репьями,
Сжатый бедрами так, что неловко дышать, словно в корсете.
Вот и новая осень, было б чего посеять...

сторчалась

ты - допингом сладким, ты - джойнтом жженым,
раздвоенным шприцем стального жала...
я разрываюсь на две тяжелых
чумных половины земного шара.
ломается тело в молекулярно-
бесстыдную массу, в труху инстинктов.
пусть две этих девки со мною лягут,
ведь ты мне заранее все простила.
я буду любить их, двойняшек-кошек,
вываливать нежность тяжелым студнем,
трещать под ними уставшей кожей...
окно белесо. они уснули.
и я, наркоманка, в зрачок толкаю
твою фотографию (больно, остро)
ты очень солнечная, такая,
что я подохну от передоза.

смерть молекулки

вплавляю свою тишину в разговор.
женское - в женское: не по-библейски.
люблю. не тебя. не себя. никого.
никто задохнулся от ласковой лести,
которая льет из моей тишины,
такой неподатливой бабским болтушкам.
люблю. не тебя. ласты выброшены
на берег. и маска. и трубка. мне душно
от этого тихого небытия.
от жизни внутри. ты смеешься. и ало
твой рот колосится. и небо - ты. я
молчу, уцепившись за плоть одеяла,
за плотный угольник, за плюшевый край,
мне больно молчать безъязыкой улиткой.
любовная крошка, как уголь - икра.
любовная крошка по баночным литрам
рассована.

девочка сомлевшая моя девочка

втекла в кишки ароматом ребенка
сонного едкого малыша...
теперь языком вензеля на бедрах
не порисуешь. меня лишать
таких удовольствий довольно жестко,
жестче наручников и хлыста.
ты спишь. и твоя вспотевшая шерстка
струит в ладонь материнство. сталь
губы заточена - я порежу
твой детский рот. опасайся, ну...

моя либидиная злая нежность
протяжно воется. на луну.

курлыыыыыыыккурлык

погода стремительней всех моих настроений:
аааааах! - и тепло. и горло точит по-птичьи.
я непременно приеду к тебе. еле-еле
движется время. время кого-то ищет.
а за окном простывший январь, сопливый и сладкий
от крови с содранных губ, прилипших к железу.
я непременно найду твой поселок исландский
на задрипанной карте. глубже и глубже лезу
в топографический танец с материками. экватор -
совсем как талия. глобус по-женски мягок.
я непременно. я постоянно. в ватных
пальцах руки трепещутся и румяна,
и тушь, чтоб приехать к тебе красивой до рези
в глазах, привыкших к белому лаку наста.
я непременно приеду. я буду трезво
тепло и настойчиво губами с тобой пинаться.

восьмичасовой рабочий.

я не умею верить в подарки,
курить анашу, пробиваться в дамки,
печь пироги, заниматься сексом,
плакать навзрыд, хвататься за сердце.

двадцать три года - смешная цифра.
еще не нажит аппендицитный
шрам. и простуды без осложнений.
и лгать учусь живее, нежнее...

а за окном фонари-таблетки
(куда мне: направо или налево?)
кисло подмигивают и гаснут.
пёстрый цветочный ларёк на таганской,

воздух с привкусом революций.
чай, остывая, согреет блюдце
и чей-то рот в ободке помадном.
дворняги кроют весёлым матом

всех кто торопится мимо мимо
я им благодарна за это, ибо:
зима. и зверино хочется мяса,
но кто-то же должен уметь смеяться.