Хотите - не хотите, а вот окончание.
Такие вещи надо читать целиком.



VII



В то же утро, возвратившись с прогулки, во время которой все мы под
предводительством господина Нордена играли в снежки, я ушел на несколько
минут в свою комнату и написал письмо товарищу-студенту, жившему в городе.
Друзей в жизни у меня не было, и этот студент не был моим другом, но
относился он ко мне лучше других, был добрый и хороший человек, всегда
готовый помочь. Смысл письма и чувство, с которым я писал его, было то, что
я нахожусь в ужасной опасности и он должен приехать и спасти меня; но
выражено все это было в очень вялой форме, звучало скукой, почти
равнодушием и едва ли достигло бы цели, пошли я письмо. Но почему-то я даже
не послал его, и уже долго спустя, после выздоровления, я нашея его в
кармане тужурки запечатанным и без адреса. Может быть, я тогда забыл адрес?
Не знаю. Даты на письме нет; и вот что в нем написано: "Дорогой М. И., если
вы не очень заняты, то приезжайте сюда. Здесь что-то происходит, и меня
надо взять". И подпись.
И вообще надо думать, что с этого именно дня у меня началось то
странное ослабление памяти, а временами почти полная потеря ее, вследствие
которой на весь последний период моей жизни у Нордена ложится налет
отрывочности и беспорядка. Я уже говорил, что я не помню ни одного лица
многочисленных гостей Нордена и вижу только платья без голов: как будто это
не люди были, а раскрылся, ожил и затанцевал платяной шкап; но должен
добавить, что и речей я не помню, ни одного слова, хотя знаю твердо, что
все, и я с ними, очень много говорили, шутили и смеялись. Совершенно не
помню я чисел и до сих пор не знаю, сколько времени, сколько дней и ночей
прошло до того момента, как я покинул дом,- и иногда мне кажется, что
прошло не менее нескольких недель, а иногда - что все совершилось в два-три
дня. И в то же время я с величайшей ясностью помню отдельные мелочи, многие
свои тогдашние мысли и чувства и храню ощущение от того периода не
беспамятства, а наоборот, памяти твердой и сознания вполне ясного: как
будто только теперь, после болезни, я забыл, что происходило, а тогда
помнил все и все сознавал.
Так, первое, чего и нельзя забыть, я помню те ночные часы, когда
приходил он и клал мне на голову свою холодную и тяжелую руку. Эти
посещения стали как бы порядком моей жизни и каждый раз происходили при
одних и тех же обстоятельствах: с вечера, когда гости расходились по своим
комнатам, я, одетый, бросался в постель и несколько часов спал; потом в
темноте шел в прихожую, открывал наружную дверь и впускал его, уже
стоявшего на площадке. Потом мы шли в мою комнату, я раздевался и ложился
навзничь под холодное одеяло, а он садился возле и клал мне на голову свою
руку. И от руки исходили сон и тоска - сон и тоска. Страх перед незнакомцем
совершенно исчез; правда, я никогда не пытался сам коснуться его или
заговорить, но это не от страха, а от какого-то чувства ненужности всяких
слов; и все делалось по виду так спокойно и просто, словно он не был
величайшим злом и смертью моею, а простым, аккуратным, молчаливым врачом,
ежедневно посещающим такого же аккуратного и молчаливого пациента. Но тоска
была ужасна.
А потом начиналось короткое утро, лишенное света, и долгий, шумный,
беспорядочный и, по-видимому, веселый вечер - очень быстро одно за другим.
Не знаю, что сделали без меня с елкой, но с каждым вечером она горела все
ярче и ярче, заливала светом потолок и стены, бросала в окна целые снопы
ослепительного огня. И целый день с утра до ночи раздавался непрерывный
смех Нордена и его приглашающий возглас:
- Танцирен! Танцирен!
Я не помню других голосов, но этот крик до сих пор стоит у меня в
ушах, преследует меня во сне, врывается в глубину моих мыслей и разгоняет
их. Покрывая музыку, смех, топот ног, весь тот шум, который производят
люди, собравшись для веселья, резкий, как голос попугая, он звучал во всех
углах и становился невыносим. И иногда Норден кричал весело и шутливо, но
часто - как мне помнится - голос становился хриплым, почти угрожающим;
казалось порою, что и сам он устал, но уже не может остановиться и кричит с
угрозой, почти со слезами:
- Танцирен! Танцирен!
Один такой случай я хорошо помню. Не знаю, почему вдруг смолкла музыка
наверху и наступила тишина, необычайная для этого времени; не знаю, не
обратил внимания, вероятно, что делали гости, собравшись у стены, залитой
светом елки. Помню только самого Нордена. Вероятно, он был пьян, потому что
и борода его, и волосы были в беспорядке, и выражение лица у него было
дикое и странное. Он стоял посередине комнаты и, потрясая кулаками, яростно
вопил:
- Танцирен!
И кому-то грозил. Дальше была снова музыка и танцы; и в этот, кажется,
вечер, именно в этот, состоялся тот самый большой, даже грандиозный бал, от
которого у меня в памяти сохранился образ множества движущихся людей и
необыкновенно яркого света, похожего на свет пожара или тысячи смоляных
бочек. Положительно невозможно, чтобы на балу присутствовали только обычные
гости Нордена: людей было так много, что, вероятно, были и другие, только
на этот вечер приглашенные гости, потом разъехавшиеся. И с этим же вечером
у меня связано очень странное чувство - чувство близости Елены: словно и
она присутствовала на балу. Очень возможно, что в саду и на дворе
действительно горели смоляные бочки и что я случайно или умышленно
пробрался к тому месту берега, где стояла занесенная снегом пирамида, и
долго думал там о Елене, но в тогдашнем состоянии моем вообразил себе иное
- другого объяснения я не могу найти. Но это только объяснение, чувство же
близости Елены было и остается до сих пор таким убедительным и несомненным,
что всю правду я невольно приписываю ему; я помню даже те два стула, на
которых мы сидели рядом и разговаривали, помню ощущение разговора и ее
лица... но тут все кончается. И теперь мне кажется минутами: стоит мне
сделать какое-то усилие над памятью - и я увижу ее лицо, услышу слова,
наконец пойму то важное, что тогда происходило вокруг меня, но нет - я не
могу, да и не хочу почему-то сделать это усилие. Пусть лучше будет так, как
оно есть. Потом Елена ушла и больше уже не возвращалась.
Из тогдашних чувств моих особенно ясно сохранилось в памяти одно:
будто я оказываюсь невольным и слепым свидетелем каких-то огромных и
чрезвычайно важных событии, совершающихся возле меня, какой-то огромной
мучительной и страшной борьбы недоступных моему зрению существ. Свидетелем
я оказался случайным, ненужным и совершенно слепым, но самый воздух вокруг
меня, в котором двигались, борясь, эти существа, колыхался так сильно
размахи были так широки и властны, что и меня захватило в круговорот. Но не
думаю, чтобы и сам Норден знал больше меня; и если он и был одним из
действующих лиц, то, вероятно, не менее слепым, чем я, как свидетель. Но
эти чувства и догадки, ничего не объясняющие, существовали только днем, а
ночью приходил он - и все: волнения и догадки, желания и воля, все
поглощалось смертельной, ни с чем не сравнимой тоской. И то, что тоска
приходила вместе со сном, сливалась с ним воедино, делало ее непреодолимой
и ужасной. Когда человек тоскует наяву, к нему еще приходят голоса и образы
живого мира и нарушают цельность мучительного чувства; но тут я засыпал,
тут я сном, как глухой стеной, отделялся от всего мира, даже от ощущения
собственного тела,- и оставалась только тоска, единая, ненарушимая,
выходящая за все пределы, какие полагает ограниченная действительность.
Не знаю, сколько прошло дней после необыкновенного бала, когда
неумолчный крик Нордена: "Танцирен! Танцирен!" - вдруг оборвался внезапно,
был поглощен хаосом каких-то других громких, беспокойных и многочисленных
голосов. Так же внезапно оборвался и танец, был поглощен потоком какого-то
нового движения, беспорядочного, хаотичного и печального, как печальны были
голоса. Произошло это ночью, около того часа, когда должен был прийти он, и
по характеру напомнило мне ту ноябрьскую ночь, когда была буря, и с
невидимой госпожой Норден случился припадок. Я проснулся и, не знаю почему,
не счел нужным выходить из комнаты; и так же равнодушно, с непонятной, но
твердой уверенностью, что сегодня он не придет, я позволил себе раздеться и
лечь в постель. Но голоса и движение по дому продолжались еще долго, и
особенно настойчив был один звук: кто-то непрерывно бегал по деревянной
лестнице вверх и вниз.
Взбегал вверх и тотчас же, с той же стремительностью и грохотом ног по
деревянной пустой настилке, сбегал вниз; и снова вверх, и снова вниз. В
другое время этот беспокойный звук, говорящий о несчастье, показался бы мне
мучительным и, конечно, не дал бы мне уснуть, но теперь я не думал о
значении его и был даже рад: он давал мне эту уверенность, что, пока в доме
шумят, он не посмеет прийти и я могу спать спокойно. И совсем равнодушно,
без тоски и мыслей, как неживой, я быстро уснул, последним звуком унося в
сон грохот пустых ступеней под тяжелой, беспокойной и торопливой ногой.
Тогда я еще не знал, что он больше никогда уже не придет и никогда больше я
не увижу широких плеч с маленькой темной головой.
Утром когда я проснулся в обычный час, в доме было необыкновенно тихо.
Обычно в этот час уже начиналась жизнь, но теперь, после беспокойной ночи,
все, даже прислуга вероятно, еще спали, и во всем доме царила
необыкновенная тишина. Я оделся и вышел в столовую, и тут увидел: на том
столе, где вчера мы ужинали, лежала мертвая женщина, обряженная так, как
обыкновенно обряжают покойников.
Хотя я никогда не видал госпожи Норден, но тут сразу узнал - это была
она.




VIII



Не было над нею ни свечей, ни чтеца, и стояла кругом ненарушимая
тишина, и от этого мне показалось в первую минуту, что никто еще в доме не
знает о смерти - так одинока была она на своем ложе. Но тотчас же я понял,
что все они действительно спят, и перестал думать о них. Это было не от
недостатка сознания: наоборот, именно в этот час вернулось ко мне сознание
более ясным, чем оно было когда-нибудь раньше. Нет, потому я перестал
думать о людях, что они стали не нужны.
Она была молода и прекрасна. Нет, она не была прекрасна, но она была
та, которую я знал всю жизнь и всю жизнь любил. И любил я ее, не зная, что
люблю, и искал ее, не зная, что ищу. Мне не нужно было заходить с той
стороны, чтобы увидеть маленькое темное пятнышко у глаза, милую родинку - я
и так знал, что она есть. Мне не нужно было касаться ее тонких ледяных
пальцев, сложенных на груди, чтобы увидеть их живыми, такими я их знал
всегда, и не нужно было поднимать мертвых век, чтобы увидеть ее знакомый
взгляд, живое сияние дорогих и вечно любимых глаз. Мне жаль только ее
дорогих и милых пальцев, которые должны были играть веселые, незнакомые
танцы, пока там, внизу, смеялся и танцевал - смеялся и танцевал несчастный
Норден. Прости его, он не знал. Прости и меня, что я чертил на песке пустое
имя Елена: я не знал тогда твоего имени - как не знаю и сейчас.
Нет, она не была прекрасна, и никто не мог бы сказать, какая она. Но
она была та, которую я любил всю жизнь, не зная, что люблю. Всю жизнь я
думал о других и о другом, а о ней не подумал ни разу,- и оттого все мысли
мои были ложью; всю жизнь я видел другие лица, слышал другие голоса, а ее
никогда не видал и голоса никогда не слышал,- и оттого ненастоящими
казались мне все люди. Только тебя одну я знал, и только тебя одну не видел
ни разу.
Я не могу припомнить вполне точных выражений, но так приблизительно
думал я, стоя перед мертвой. Теперь я не знаю, насколько правдиво было
тогдашнее чувство мое, и больше того: я не могу вспомнить отчетливо
бледного лица, на которое смотрел так долго и которое - тогда - я знал так
хорошо. Но я знаю, что чувство любви, внезапно открывшей свои глаза, было
тогда глубоко и непостижимо, и так же глубока была начавшаяся тихо, но все
растущая печаль. Кажется, я не сразу понял, что она мертва, и только
постепенно, видя неподвижность трупа, ощущая пустоту и тишину мертвого
дома, я начал чувствовать горькую и неутолимую печаль. Я заплакал и плакал
долго, и так, продолжая плакать, плохо различая первые свои шаги, я вышел
из норденовского дома.
Я вышел раздетый, только в одном сюртуке, без фуражки, но холода не
почувствовал, да и день был не особенно морозный, иначе я, конечно, замерз
бы в пути. На дорогу я не пошел, но, миновав сад с его глубоким снегом,
выбрался на берег и оттуда дальше в море. На льду снег был почему-то не так

глубок, идти было легче, и уже скоро я оказался далеко от берега, в центре
пустынного, ровного и белого пространства. Плакать я перестал, ни о чем не
думал и только шел, с каждым шагом точно растворяясь в пустоте белой и
безграничной глади. Ни дороги, ни следа ноги, ни темного пятна не было
передо мною и вокруг меня; и когда я, начиная уставать и поддаваться
холоду, приостанавливался на минуту и озирался кругом,- всюду было то же
пустынное, ровное, белое пространство, почти сама пустота, какою ее можно
видеть только во сне. И скоро мое движение вперед приобрело все черты
долгого и однообразного сна, покорной и безнадежной борьбы с неодолимым
пространством; так, вероятно, грезят измученные оглохшие лошади к концу
далекого пути и те особенные люди, что ходят из конца в конец земли и
тягучим ритмом своих шагов гасят сознание жизни. Время от времени слой
снега утолщался, ноги вязли в глубоких сугробах, и я останавливался, минуту
смотрел вокруг и говорил:
- Какое горе! Какое несчастье!
Говорил я эти слова с таким выражением, как будто убеждал кого-то; и
глаза мои, которыми я смотрел на бесконечную плоскую равнину, казались мне
такими же белыми, мертвыми, ничего не отражающими, как снег. Но это было
еще в начале пути, когда я что-нибудь говорил,- потом я совсем умолк и
двигался и останавливался молча.
Долгое время холод совсем не был заметен, и голове и груди было даже
приятно от острого ощущения воздуха, как бы отделявшего платье от тела, и
просто, без боли и неприятного, стали неметь руки в локтях и ноги в коленах
- трудно становилось сгибать их. Но я не думал и не понимал, что замерзаю,
и все шел, внимательно разглядывая снег под ногами,- и снег был все один и
тот же. И сколько я ни поднимал и ни опускал ногу, снег был все один и тот
же. И наступила ли ночь действительно, или мрак шел изнутри меня, все
вокруг меня начало медленно и тихо темнеть, из ровно белого превращаться в
ровно серое, стало совсем не на что смотреть. А когда совсем не на что
смотреть, то это слепота: я так тогда это и понял и дальше, не знаю
сколько, шел уже слепой. Момента, когда я упал и началось беспамятство, я
не помню.

Больше сказать мне нечего.
Как передавали потом, меня нашли на льду и спасли рыбаки: случайно я
упал на их дороге. В больнице у меня отрезали несколько отмороженных
пальцев на ногах, и еще месяца два или три я был чем-то болен, долго
находился в беспамятстве. У Нордена умерла жена, и он прислал денег на мое
лечение. Больше о нем я ничего не слыхал. Также не появлялся с той ночи он
и, я знаю, больше никогда не появится. Хотя, приди он теперь, я, может
быть, встретил бы его с некоторым удовольствием.
Дело в том, что я почему-то умираю. Они все допрашивают меня, что со
мной и почему я молчу и отчего я умираю,- и эти вопросы сейчас самое
трудное для меня и тяжелое; я знаю, что они спрашивают от любви и хотят
помочь мне, но я этих вопросов боюсь ужасно. Разве всегда знают люди,
отчего они умирают? Мне нечего ответить, а они все спрашивают и мучают меня
ужасно. Живу я сейчас с М. И. - товарищем, которому я писал,- он очень
любезен и через неделю, в конце мая месяца, хочет везти меня куда-то в
деревню. Это все хорошо, я ничего не возражаю, но не нужно все время
спрашивать, не надо говорить так много. Как мне объяснить ему, что молчание
- есть естественное состояние человека, когда сам он настойчиво верит в
какие-то слова, любит их ужасно.
Вчера вечером мы ездили на острова. Там очень хорошо, было много
гуляющих. Вышла в море, несмотря на ночь, какая-то яхта с очень белыми
парусами и долго еще виднелась на горизонте.
Да: кажется, нужно еще добавить, что я не люблю ни Елены, ни госпожи
Норден и совсем не думаю о них. Теперь все.