Год сидел на цепи Ворон. Дабы не оскудели в нем чудесные слезы, отец кормил его вяленой рыбой и подносил воду ведрами. Спал Ворон тут же, у ненавистного гончарного круга в аммиачном запахе мочи, на старой, прохудившейся дерюге. Глаза его обесцветились и сделались жидкими, немытое тело покрылось вонючей коркой, он искрошил зубы, грызя ночами подлую цепь, выл во сне, как воют наяву псы, цыплячью его шею под железным обручем опоясала гноящаяся кольцевая рана.
Через год такой жизни, на карнавальной неделе, бывший горшечник решил подарить сыну, которого ошейник же научил кусаться, день воли. Намотав на руку цепь, горшечник привел Ворона на площадь – он покупал ему липкие палестинские финики, лидийский изюм, солнечный лангедокский виноград и сладкие орехи из Кордовы; отец не скупился – теперь смеющиеся горшки за звонкую монет скупали у него арабские и генуэзские купцы, знающие настоящую цену любому товару и за любой товар дающие лишь половину настоящей цены.
На площади под высоким выгнутым небом разложили коврики акробаты: татуированная женщина с лапшой мелких косиц на голове обвивала ползучим телом собственные ноги, голые по пояс борцы ударяли друг друга о землю с такой силой, что шатались опоры, растягивающие струну канатоходца, тулузские музыканты щипали струны, дули в свирели и высоко поднимали голосами песню о храбром Оливье, паладине великого Карла; у палатки бородатого рахдонита, торговца человеческим товаром, доставившего в город красивейших женщин мира – желтоволосых славянок, черных нубиек, хазарок с иволистными глазами, - толпились воры и стражники, желающие за серебряную монету купить на час тело полюбившейся рабыни.
Отец водил сына на цепи по пестрой площади до тех пор, пока не возникла на их пути красная, как сидонский пурпур, палатка магрибского колдуна.
- я хочу знать свою судьбу, - сказал Ворон.
- Будь ты послушным сыном, - предложил горшечник, - судьба бы сделала тебя мастером гильдии, но ты – бездельник и мерзавец, поэтому – вот твоя судьба! – И он звонко тряхнул цепью.
- Кто звенит деньгами, вместо того, чтобы купить на них тайны будущего? – послышался из палатки голос магрибца.
- Я хочу знать – сказал Ворон, - долго ли мне суждено делать для тебя горшки.
Горшечник решил, что это действительно полезное знание. Он дал сыну монетку и на цепи впустил за полог палатки.
- А где мышиный король? – спросил Ворон, получив от магрибца капустный кочан и не найдя за ворохом колдовских трав иных чудес, кроме человекогусеницы.
- Он умер в Нике полгода назад, - ответил магрибец и вскинул руки, унизанные браслетами и перстнями. – Все мыши Вифинии сошлись на его похороны. Это было жуткое зрелище – три дня Никея походила на сахарную голову, оброненную у муравейника! Триста тридцать человек было съедено мышами заживо! При этом никто не считал чужестранцев!
- Я вижу на девятьсот лет вперед, - сообщил провидец, насытившись капустой, - я вижу, как гибнут и зарождаются царства, я вижу будущих властелинов мира и их будущих подданных, я знаю о грядущих ураганах, морах и войнах, я вижу коварный дар, скрытый в тебе Ворон, но я не вижу твоей смерти.
- Что ты сказал? – удивился хозяин палатки.
- Я вижу на девятьсот лет вперед, - повторил человекогусеница, - и я вижу его живым.
Магрибец поднялся из вороха своего колдовского хлама.
- Почему на тебе ошейник, оборванец? Ты сторожишь дом своих почтенных родителей?
- Нет, я делаю им горшки, в глину которых подмешены мои слезы. Эти горшки умеют смеяться, потому что огонь превращает глину в камень, а мои слезы - в смех.
Магрибец посмотрел на Ворона глазами, похожими на два солнечных затмения, - вокруг черных зрачков плясало пламя, - но Ворон выдержал его взгляд. Тогда магрибец расхохотался, так что задрожал его плащ с бархатными заплатами, и выскользнул наружу.
- Сколько золота ты хочешь получить за своего сына? – спросил колдун горшечника, который стоял у палатки с цепью в руке и отщипывал кисть винограда.
- Пока он сидит у меня на цепи, я буду иметь столько золота, сколько найдется в округе глины, - усмехнулся горшечник.
- Я превращу тебя в свинью, - сказал колдун, - тебя зажарят на вертеле посреди площади, и твои соплеменники сожрут тебя, потому что ни правоверные, ни даже иудеи-рахдониты такое дерьмо, как ты, есть не станут!
Еще три унизительные смерти предложил на выбор магрибец, он даже показал мазь, которая превратит горшечника в желтую навозную муху, и показал бычью лепешку, на которой его раздавит копыто вороного жеребца королевского глашатая, он хохотал, браслеты звенели на его запястьях, но горшечник разумно выбрал жизнь. Колдун дал ему все, что у него было – тридцать золотых солидов, двенадцать из которых были фальшивыми, - и горшечник ушел прочь, бросив цепь на землю. Под стенкой палатки валялась суковатая палка; магрибец поднял ее, воткнул в землю и повесил на сучок цепь.
- Я превратил твоего отца в сухую палку, - сообщил колдун Ворону. – Ты можешь сжечь ее или изломать в щепки, но даже если ты этого не сделаешь, ты все равно свободен.
- Кто теперь будет кормить мою мать, моих паршивых сестер и братьев? – воскликнул Ворон.
- Я устроил так, что сегодня над твоим домом прольется золотой дождь, - сказал колдун.
Ворон выдернул из земли кривую палку и смерил ее жидким взглядом.
- Я сделаю из своего отца посох, чтобы пройти больше, чем могут мои ноги.
- Меня зовут Мерван Лукавый – сказал магрибец, - а Мерваном Честным будешь ты.
Так, расставшись с жизнью цепного пса, Ворон впервые сменил имя.

Продолжение пока следует...

Никто не написал ни слова в комментах.
Удивительно!
Неужели такое может не нравится или оставить равнодушным?
Вот уж чудеса!