Мне никогда не снились чьи-то лица, которые, как показывают в фильмах, говорят с тобой, смеются над тобой или пугаю. Мой сон – это целая вселенная, где нет ничего лишнего, но прорисована каждая деталь. Даже если действо происходит не на Земле, и даже не по нашим законам мироздания, стройность сохраняется, мои персонажи живые личности, а я, как правило, равный им, и вовсе не бог – приходится также как и на яву угадывать их и чувствовать, сопереживать. Это целые романы или циклы повестей о жизни, и я в них не я, а герой, это, наверное, моя отсеченная от целого грань.

Я пришел по приказу Верниной. Она была как обычно сурова и лаконична, но за аурой власти я очень четко чувствовал доверие и уважение, а еще глубокую тревогу. Я знал, что положение наших дел становится день ото дня все хуже. Теперь мы, запертые в пределах одного жилого квартала, отгородившись от опасности проволокой и бетоном, оказались окончательно отрезанными от остальных. Анклав. Все это чувство защищенности ложно, и, вероятно, в течение каких-то месяцев или недель зараза проберется и сюда. Мы даже не знаем, почему до сих пор живы, почему они, а не мы, бесцельно болтаемся по улицам разрушенного города. Нам было ясно, что зараженные агрессивны, но никаких попыток прорваться сквозь заграждения они не предпринимали.

Попытки военных (когда армия еще могла действовать, когда были еще рекруты и рядовые) лишь сожгли город. Условно живые оказались гораздо более живучими, чем человеческий вид. Связь провалилась еще в первые месяцы эпидемии. Паника, карантинные меры, более похожие на геноцид, оставили целые районы пустыми, а сейчас они медленно наполнялись зараженными. Это неизвестное нечто могло поддерживать жизнь долго, гораздо дольше, чем сопротивляется обыкновенный человек, задумавший в очередной раз избавить Землю от нечисти. В конце концов, люди признали свое поражение и стали запираться в анклавах. По крайней мере, так думали мы.

Просто так Вернина меня бы не позвала. Я не относил себя к начальникам, не был членом Совета. Если бы наше бывшее университетское образование было чуть более военизированным, я был бы старлеем. В мои обязанности не входил прямой отчет перед Верниной, но она изредка использовала меня как непредвзятого наблюдателя их и своих решений. Однако здесь, я чувствовал, все было гораздо серьезней.

Александра Владимировна Вернина был женщиной бальзаковского возраста, не лишенной очарования, крупной и властной. Она всегда смотрела собеседнику в глаза.
- Егор, нам надо узнать, что это такое, - без лишних приветственных слов начала Вернина. Не больше, не меньше… Узнать то, за что в попытке разгадать погибли миллионы. Так думали мы, ведь за многие месяцы изоляции никто так и не вышел на связь, несмотря на все старания связистов реорганизованной Лаборатории информации. Мы не видели ни одного самолета или вертолета, даже сигнальной ракеты или луча прожектора, а ведь в радиусе пятисот километров когда-то жили шесть миллионов человек плюс две военных базы, включая вертолетный полк на востоке у границы.
- Александра Владимировна, как я могу это сделать?
- Ты знаешь ровно столько же, сколько знаю я. Иди, найди, вступи в контакт с другими, выпытай, в конце концов, – интересно, ведь во главе каждого анклава (если такие действительно есть) стоят не менее думающие люди, они тоже посылают гонцов, но почему-то к нам ни один не пришел, хотя находимся мы в центре страны… - У нас нет других людей, которые способны это сделать.
- Вы думаете, что я способен, у нас ведь нет никакого плана, нет сведений, и ни того, ни другого для меня не предвидится, - я старался говорить спокойно.
- А они нам нужны, Егор, эти сведения. Найди их, собери. Нам нужно знать, с чем мы имеем дело, тогда у нас будет план. Сколько мы продержимся, если поведение этих зомби изменится. У нас нет ни лаборатории, ни специалистов, мы не можем содержать опытный образец для экспериментов. Ты это все хорошо знаешь.

Я кивнул.
- Да, знаю. Хорошо, я что-нибудь придумаю, все равно другого пути узнать, что происходит, нет. Я не могу сказать, когда вернусь…
Вернина прервала меня:
- Ты вернешься, как только найдешь достаточно данных, и вернешься быстро, иначе может быть поздно, - она задумалась. – Уже сейчас слишком поздно.
Я слегка поклонился и ушел.

Я понимал, что лучше всего подхожу на эту роль. Все жители нашего анклава были гражданскими, хотя те, кто постарше служили в армии. И я был гражданским, только мои странные хобби делали меня лучшим кандидатом на это красивое самоубийство. Большую часть жизни я провел в походах по городам и горам и за 24 года своей жизни хорошо изучил практическую географию (как я это называл сам для себя). К тому же мой интерес детства – оружие и боевые искусства – давали мне очевидные преимущества перед средним обывателем. Справедливости ради стоит сказать, что ни в боевых искусствах, ни в стрельбе особых успехов я не добился, но рефлексы и инстинкт самосохранения приобрел точно. Весь набор для выживания есть, и он больше чем у любого другого товарища по анклаву.

Я возвращался в свою квартирку, бывшую аудиторию, где когда-то меня внимательно слушали и насмешливо комментировали. Мой дом остался за оградой анклава. О своей семье я предпочитал не думать, наверное, я бы сошел с ума, увидев их зараженными. Многие таким образом его и лишились, таких мы тоже оставили за барьером, они не возражали.

Надо придумать план. Бесцельное хождение по улицам родного города навряд ли даст результаты. Я смотрел первые выпуски новостей, когда еще голос диктора не дрожал в динамике. Там говорили «повсеместно» и «чрезвычайное положение», потом ушла связь. А я ушел из дому на следующий день, чтобы выяснить, где осталась хоть какая-нибудь организация. С собой я взял мой всегда собранный рюкзак да верное оружие самообороны – пистолет ТТ, подарок двухгодичной давности моего отца, в честь окончания вуза – и две обоймы резиновых пуль. Анархия порождает страшные вещи, и мне вовсе не хотелось быть убитым парой вандалов ради рюкзака с пятью банками тушенки.

Организацию я решил искать в родном вузе, он все-таки был пунктом сбора в случае ЧП, и я эту организацию там нашел. Вернина и ее помощники организовывали пришедший народ. Потом пришли военные. Точнее приполз измученный взвод легкой пехоты внутренних войск. Раненых среди них не было. Потом один сержант мне рассказал, что был приказ считать любого раненого как зараженного. Через восемь часов командир взвода, старший прапорщик Иглинов, покончил жизнь самоубийством, а большинство солдат разбрелось по домам. С нами остались только шестеро. Но они ничего толком не успели рассказать, как пришли зараженные.

Я кинул во все тот же собранный рюкзак штук шесть консервов и наполнил флажку водой из чайника. Зараженные не казались мне агрессивными, и я не мог отделаться от ощущения, что они люди. Интеллект и личность утрачены. По крайней мере, так утверждали те шесть военных. Их больше нет: трое, вероятно, до сих пор прогуливаются где-то, оставив автоматы, интеллект и личность нам, остальные убиты зараженными. Глядя на их флегматичные движения и мертвенно бледную кожу, и не скажешь, что в опасности они могут двигаться так быстро и ловко. А я ведь до сих пор не считаю их агрессивными, хотя все видел своими глазами. На это мне предстоит найти ответ.

Я улыбнулся в осколок зеркала на тумбочке. Если я вернусь, то история, если человечеству суждено жить, запомнит меня как героя. Но это при условии, что я вернусь.

Не об этом надо думать. Нужен план. Я развернул карту города, затем достал из тумбочки старый потрепанный атлас дорог.
Продолжение следует…